Ничто человеческое...

Богат Евгений Михайлович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ничто человеческое... (Богат Евгений)

ОТ АВТОРА

Мне в жизни посчастливилось узнать немало людей большой духовной цельности и большого душевного богатства. Это были самые разные люди: лесник Иван Романович Демченко, выращивающий деревья после тяжелого ранения на войне, — он ухаживал за ними как за детьми; директор ногинского музея Александр Иванович Смирнов — человек, влюбленный в родную землю, в ее историю, сумевший найти безвестные полотна (это в маленьком-то городе!) великих русских художников и украсивший ими местный музей; подольский рабочий Дмитрий Васильевич Марачев — изобретатель, художник, книголюб.

О разносторонне развитых людях я писал часто, видя в них прообраз будущего человека, который творческую силу сумеет воплотить в самых разных формах деятельности.

Но я любил, люблю и людей одной страсти, тех однолюбов, которые вкладывают душу в избранное дело и служат ему, как в старину служил рыцарь любимой даме, возвышенно и верно всю жизнь. Кирилл Сергеевич Дрепало создал в горах, на высоте двух тысяч метров, в армянском поселке Джермук, большой парк, опрокинув все сомнения маловеров, которым казалось, что это невозможно, потому что в горах бывает холодно и снежно, теплолюбивые растения погибнут.

Человеком одной страсти был и Геннадий Иванович Петрусевич… Хотя нет, было у него две страсти в жизни: он строил железные дороги и выводил новые сорта георгинов. И он рыцарски верно любил всю жизнь жену, Шарлотту Ивановну, которая разделяла его увлечения. Когда он умер, Шарлотта Ивановна сама стала селекционером и вывела много сортов, один из которых и назвала: «Воспоминание о Петрусевиче». После революции Петрусевич воевал в буденновской Конармии; я и запомнил его в буденновской шинели, с саблей — по старой фотографии…

Мне часто хотелось собрать вместе всех хороших людей, которых я встретил в жизни. Но, к сожалению, это удалось осуществить лишь в книге. Все они жили в разных городах, странствовали, а некоторые умерли до того, как я успел, удосужился о них написать (например, Цаплин, замечательный скульптор, выявивший в дереве и камне красоту и мощь души русского человека).

Если бы я их вместе собрал, им было бы, наверное, о чем рассказывать, вспоминать, спорить. А может, они по скромности и молчали бы, как молчал подмосковный рабочий Байдемир Япарович Япаров о том, что он один из первых водрузил флаг на рейхстаге — самодельный, сотворенный из куска матрасной материи флаг, с которым бежал он по лестницам рейхстага под огнем. Молчал восемнадцать лет, пока историки войны не раскопали, что он награжден был — посмертно — орденом Ленина. Командование думало: убит, потому что убили всех, кто бежал с ним рядом. А он и понятия не имел, что награжден, не понимал, что совершил подвиг.

Наверное, не он один молчал бы от смущения и по душевной целомудренности на этой задуманной мною встрече героев очерков. И пришлось бы спасать положение известному артисту цирка, клоуну Михаилу Ивановичу Шуйдину: он и разговорил бы, и рассмешил. Но о себе бы тоже, полагаю, не рассказал. А поскольку лицо его зажило, а под гримом и вовсе не видно следов ожогов, то никто бы не догадался, что этот веселый, общительный человек горел в танке и был изуродован настолько, что на него больно было смотреть…

Не удалось мне их всех собрать в веселом, гостеприимном доме — моем ли или кого-либо из моих героев. Хотя почему же не удалось: книга ведь тоже дом. И в доме этом — в книге «Бескорыстие» [1] я их собрал… Собрал, будто бы в доме настоящем, ну, в обычном понимании этого слова.

…Думаю, что, когда настала бы пора расставаться, одним из первых заторопился бы, наверное, старый большевик Кузьма Авдеевич Веселов — не потому, что он уже немолод (за восемьдесят), а потому, что он, пожалуй, самый занятой из моих героев, хотя давно на пенсии: переписывается с десятками людей, которые ждут от него совета и помощи, распутывает тугие и сложные узлы человеческих судеб, помогает и устроиться на работу, и устроить жизнь. Вот он бы, очевидно, и ушел с этой встречи первым, чтобы читать вновь прибывшие письма и отвечать на те, что лежат со вчерашнего дня, уже перечитанные не раз. Потом ушел бы слесарь-механик Сергей Кузьмич Савин, астроном-любитель, открывший у себя в Люберцах народную обсерваторию для детей, — ушел, чтобы показывать мальчикам и девочкам загадочные кольца Сатурна, странные пейзажи Луны.

А дольше всех, вероятно, оставались бы коллекционеры, то есть бывшие коллекционеры, те, что всю жизнь собирали картины, старую мебель или фарфор, а потом поняли в жизни что-то настолько важное, что это душу перевернуло, и все собранное отдали людям, в музеи. Они засиделись бы дольше всех потому, что, живя всю жизнь в окружении вещей, пусть и красивых, они лишь сейчас открыли радость общения с людьми. Вот они бы, наверное, и оставались дольше всех…

Но это я тоже фантазирую…

Ведь на самом деле никто не ушел, потому что из книги уйти нельзя. Они остались в ней все вместе.

Для меня было некоторой неожиданностью то, что я начал получать после выхода книги «Бескорыстие» письма от читателей. Опубликованные десять — пятнадцать лет назад в газетах, эти очерки о хороших людях большого читательского отзыва не имели.

Много писем я получал после публикации полемических статей и судебных очерков, а эти документальные рассказы о бескорыстных чудаках и не должны были, как мне казалось, вызывать письма. О чем писать? А если уж писать, то не автору, худо ли, хорошо ли рассказавшему о человеке, с которым ему посчастливилось познакомиться, а самому этому человеку, чтобы узнать что-либо новое о его жизни или просто поблагодарить за то, что он существует на земле. И герои мои нечасто, но получали подобные письма, а я — почти никогда.

Поэтому, когда письма пошли густо после выхода книги, меня это не только обрадовало, но и удивило: письма были особые — с рассказами о людях, которые тоже должны были бы войти в книгу. А поскольку книга — это дом, обладающий фантастической емкостью, то доставало в ней места для всех. Но самое интересное: и ходили в книгу-дом не только те, о ком писали, но и те, кто писал.

«Ну, ладно, — подумал я, — когда соберешь воедино столько хороших, интересных людей, которых встретил за десятилетие, не мудрено, что это, может быть, и неполно раскрытое тобой человеческое богатство вызывает у читателя ответные мысли и чувства». Я еще не догадывался, что дело тут не в количестве героев, а в новом устремлении читательских душ — в устремлении их к хорошему и высокому. Разумеется, устремление это существовало и раньше, но в последние годы оно явно углубилось, стало более действенным.

Когда некоторое время после выхода книги «Бескорыстие» был опубликован в периодической печати мой очерк «Бестужевка» — о старой, доброй, хорошей женщине, учившейся на Бестужевских курсах с Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой, о женщине, одаряющей окружающих людей большим пониманием, — я получил столько писем, сколько не получал их после публикации самых острых, полемических статей и судебных очерков. Для меня эта почта — на «Бестужевку» — была целым открытием нового читателя, а точнее, нового состояния читательских сердец. И опять в этих письмах самыми интересными были душа и лицо их авторов.

Тогда-то и окрепло у меня желание написать, построить книгу «Ничто человеческое…». Но перед тем как рассказать об этом давнем моем замысле, остановлюсь на одном вопросе, который мне задали на читательской конференции. Вопрос был такой: «Чем объяснить (или „Как вам удается“, не помню уже точно), что после судебных очерков вы пишете о красоте человеческой души. Не тяжело ли вам совмещать вещи, столь несовместимые в голове и сердце?»

Этот вопрос — не успел я дочитать записку до конца — показался мне настолько интересным и содержательным, что я… почти не нашел, что на него ответить. А тут надо было рассказывать о вещах, которые я для себя самого уяснил не полностью.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.