Земля и море

Лацис Вилис Тенисович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Земля и море (Лацис Вилис)

Глава первая

1

Дорога, извиваясь, пролегала через густой ельник. Ветви деревьев пригнулись под тяжестью снега, а верхушки маленьких елочек склонились до самых сугробов. Тихо в лесу. Яркое и холодное январское солнце, едва достигнув зенита, собиралось уже клониться к закату. И затихший лес походил на вспугнутого зверя, который, замерев на месте, прислушивается к шагам невидимого преследователя. Казалось, упади шишка, и шум разнесется по всему лесу.

Вдруг откуда-то из чащи донесся слабый скрип снега под полозьями. Звук этот постепенно нарастал и, подобно камню, брошенному в воду, посылал во все стороны волны звуков. Они всколыхнули спящую тишину и с легким шелестом выплеснулись на опушку леса. Зарывшиеся в снег куропатки беспокойно высунули головки, замигали белыми веками; заяц, присев на задние лапы, напряженно застыл на месте, а из-за сухого ствола дерева выглянул черный красноголовый дятел.

Наконец на дороге показался человек. Он, медленно переступая, тащил за собой салазки, нагруженные разным скарбом. Поклажа была тяжелой, и салазки, словно нехотя, скользили по сухому снегу. Дорога вела в гору — человеку все время приходилось упираться. Теплая, но легкая одежда его соответствовала сезону: на ногах высокие сапоги, темные суконные брюки, зеленая ватная тужурка расстегнута на груди, из-под нее выглядывала серая трикотажная рубашка и небрежно повязанный шерстяной шарф, на голове круглая шапка из тюленьей шкуры. Он был чуть выше среднего роста, широкоплечий и стройный, с немного тяжелой походкой, а может быть, в этом повинны были высокие болотные сапоги. Человеку на вид можно было дать не больше тридцати лет. Кожа бритого лица выглядела сухой и коричневой, как у цыгана, но это был не солнечный загар, а тот особый, медный оттенок, который придают лицам моряков и рыбаков морские ветры и постоянное пребывание на морозном воздухе.

Дойдя до того места, откуда дорога начинала спускаться вниз, человек остановился, бросил веревку на салазки и вынул папиросу. Закурив, он жадно затянулся, затем, наслаждаясь, стал выпускать дым маленькими струйками. Пристально всматриваясь в даль прищуренными глазами, он снял шапку и вытер тыльной стороной ладони лоб. Его темные волосы, расчесанные на прямой пробор, вдруг неожиданно изменили его лицо, придали ему что-то необычное. Что именно, трудно сказать. Возможно, это происходило от резкого контраста между черными волосами и голубыми глазами, а может быть, и от сочетания немного печальных глаз и крепко сжатых губ упрямого рта. Когда человек опять надел шапку, на лице не осталось ничего, что привлекало бы к нему внимание.

Выкурив папиросу, он впрягся в салазки и потащил их дальше. Из-под куска старого паруса виднелись связки веревок и бечевы, пешня, сети с поплавками, свернутый кожаный фартук, сплетенный из тонкой проволоки кош [1] для вычерпывания мелкого льда и деревянный ящик. Под гору салазки катились сами. И опять по лесу раздавался скрип полозьев, тревожа его обитателей, извещая о приходе чужого. Но вот деревья начали редеть, и скоро показался просвет. Лес постепенно отступал все дальше от дороги, и тише становилось эхо шагов. Путник вышел на поляну — его охватила полная тишина. Перед ним во все стороны простирались пологие холмы с заснеженными полями. Кое-где, как родинки на гладком лице земли, торчали купы деревьев, крестьянские усадьбы с дымящими трубами. Дым поднимался вверх; небо у горизонта было ярким, зеленоватого оттенка. На всем белоснежном просторе не виднелось ни одного живого существа, даже не слышался лай собак. Две черные точки — человек и салазки — заскользили дальше по тихому раздолью. И так беспредельно было это снежное раздолье и такими ничтожными по сравнению с его необъятностью казались эти две темные точки, что их движение почти совсем не замечалось.

Показался километровый столб. Человек остановился и прочитал надписи. Теперь он зашагал быстрее, с каким-то упрямством стараясь проникнуть в этот безмолвный мир, живущий своей жизнью и равнодушный к пришельцу. Везде, где от большака ответвлялась дорога к крестьянским усадьбам, он читал надписи на указателях. Наконец ему встретилась подвода.

Остановив салазки, загорелый мужчина спросил возницу:

— Далеко ли еще до Эзериешей?

Недоверчиво оглядев незнакомца, возница хлестнул лошадь и, отъехав, ткнул кнутом.

— Там за бугром, налево…

С бугра открывался новый вид. Внизу, окаймленное невысокими холмами, лежало длинное, скованное льдом озеро. Дорога вела по его правому берегу и уходила в узкую щель между холмами. Еще дальше виднелся старый ветряк. Слева, там, где кончалось озеро, росли три высоких дерева, а возле фруктового сада возвышалось несколько построек: низкий и длинный жилой дом, старый хлев с помостом, потемневшая от времени клеть и каретник. В стороне, в углу сада, стояла банька, а на краю поля находился ветхий сарай, окруженный заснеженными скирдами соломы. Все здесь было старое, обветшалое, и от всего веяло покоем. Не нарушило этого покоя и появление незнакомца с салазками. Возле хлева заворчала было собака, но на нее прикрикнула показавшаяся в дверях сарая женщина в мужском пиджаке, в старых сапогах с голенищами. Человек потянул свои салазки к ней, но, опасаясь собаки, остановился на некотором расстоянии, поздоровался и спросил, не здесь ли Эзериеши?

— Они самые и есть, — ответила женщина, оглядывая незнакомца.

— Хозяин дома? — продолжал незнакомец, тщетно пытаясь увидеть в окне чье-нибудь лицо.

— Как же, дома, — ответила женщина. — А вам что нужно?

— Скажите хозяину, что приехал человек, с которым он на прошлой неделе договорился насчет рыбной ловли.

— Так, значит, вы и есть тот… с побережья?

— Да, я Зандав… Алексис Зандав. Буду рыбачить на вашем озере.

— Тогда пройдите в дом. Хозяйская половина направо.

Женщина вернулась в сарай и принялась набивать мешок мякиной. Алексис Зандав, поставив салазки под навес клети, обил снег с сапог, походка его стала непринужденнее, а рост — выше. При входе ему даже пришлось немного нагнуться. Собака проводила его злым взглядом, даже заворчала было, но лаять не стала.

2

Пройдя сени, Зандав очутился в обширной кухне с кирпичным полом, усыпанным еловыми ветками. В огромном котле варились картофель и кормовая свекла, распространяя кислый запах. У стены в глубине комнаты стояла длинная плита, а над ней темнел дымовой люк, где на почерневших от дыма крюках коптились куски свинины. Единственное окно выходило во двор и довольно скупо освещало помещение. Зандав некоторое время нерешительно топтался на месте, прежде чем глаза его, привыкнув к полумраку, разглядели двери в комнаты.

Вытерев сапоги и сунув в карман варежки, Зандав постучал в одну из дверей. Никто не отозвался. Тогда он открыл дверь и вошел в комнату. Его встретило старомодное убранство: коричневый буфет с затейливой резьбой наверху, стол на пузатых ножках, такие же стулья с зубчатыми спинками, старинные стенные часы с картинкой на циферблате, на полу домотканые дорожки и висячая лампа с массивными стеклянными подвесками. Стены оклеены голубыми обоями, на окнах белые занавески. И такой тишиной веяло от этой комнаты, что Зандав даже услышал собственное дыхание. И сразу почувствовал себя неловко, словно вор, проникший в спящий дом. Выйдя на середину комнаты, он громко кашлянул.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил Зандав.

Не дождавшись ответа, он подошел к двери в соседнюю комнату и громко постучал. Послышались скрип двери и легкие шаги в кухне. В комнату вошла молодая светловолосая женщина, едва ли старше двадцати лет.

Сняв шапку, Зандав сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — тихо ответила женщина.

Некоторое время Зандав не спускал взгляда с ее белого, чистого, похожего на детское лица. Этому сходству, впрочем, немного мешали чувственный рот и серые, горящие робким огнем глаза. На ней были красная вязаная кофточка и серая шерстяная юбка.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.