В поисках утраченного

Дикнер Николас

Жанр: Современная проза  Проза    2009 год   Автор: Дикнер Николас   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
В поисках утраченного (Дикнер Николас)

1989

Магнитная аномалия

МОЕ ИМЯ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ.

Все это началось в сентябре 1989 года примерно в семь часов утра.

Я еще сплю, свернувшись в спальном мешке на полу гостиной. Вокруг громоздятся картонные коробки, свернутые ковры, разобранная мебель и ящики с инструментами. На голых стенах видны бледные следы от картин, слишком много лет провисевших на одном месте.

Через открытое окно доносится монотонный ритмичный шум волн, набегающих на камни.

У каждого пляжа есть собственная мелодия, зависящая от силы и длины волн, характера приливной полосы, прибрежного ландшафта, господствующего направления ветров и влажности воздуха. Невозможно спутать приглушенный шелест Майорки со звонкой дробью доисторических камней Гренландии, или с песней кораллов на пляжах Белиза, или с глухим ворчаньем побережья Ирландии.

Прибой, который я слышу сегодня, довольно легко опознать. Низкий, глуховатый грохот, хрустальный перезвон вулканических камней, слегка асимметричный накат тяжелых волн — все это безошибочные признаки Алеутских островов.

Я что-то бормочу и приоткрываю левый глаз. С чего бы здесь взяться этим звукам? Ближайший океан в тысяче километров отсюда. И, кроме того, я ни разу не был на пляже.

Я выползаю из спального мешка и ковыляю к окну. Держась за шторы, я смотрю, как мусоровоз с пневматическим скрежетом останавливается перед нашим одноэтажным домом. С каких это пор дизельные моторы подражают разбивающимся о берег волнам?

Двусмысленная поэзия окраин.

Два мусорщика спрыгивают со своего агрегата и застывают, ошеломленно разглядывая гору мусорных мешков на асфальте. Первый как будто пытается их пересчитать. Я начинаю беспокоиться: не нарушил ли я какое-то местное постановление об ограничении количества мусорных мешков на одного домовладельца? Второй мусорщик, гораздо более практичный, начинает закидывать мешки в чрево мусоровоза. Его явно не волнуют ни количество мешков, ни их содержимое, ни скрывающаяся за ними история.

Мешков ровно тридцать.

Я купил их в хозяйственном магазине на углу и, пожалуй, нескоро забуду этот поход за покупками.

Я стоял между стеллажами, заставленными чистящими веществами, и раздумывал, сколько мусорных мешков необходимо для бесчисленных памятных вещей, которые моя мать собирала с 1966 года. Какой объем могут занять тридцать лет жизни? Мне не хотелось ошибиться в расчетах. Я боялся недооценить жизнь своей матери.

Я выбрал мешки, показавшиеся мне особенно прочными. В каждой упаковке было по десять шестидесятилитровых сверхплотных пластиковых мешков.

Я взял три упаковки общим объемом 1800 литров.

Тридцати мешков действительно хватило — хотя время от времени мне приходилось утрамбовывать содержимое ногой, — и теперь мусорщики деловито швыряют их в зияющую пасть мусоровоза. Массивные стальные челюсти с удовлетворенным звериным стоном периодически пережевывают мусор. Ничего похожего на поэтический шелест волн.

На самом деле вся эта история — раз уж необходимо ее рассказать — началась с компаса Никольского.

Старый компас вынырнул из забвения в августе, через две недели после похорон.

Затянувшаяся агония матери совершенно вымотала меня. С того самого момента, как ей поставили диагноз, моя жизнь превратилась в эстафетную гонку. Днями и ночами я метался между домом, работой и больницей. Я перестал спать, ел все меньше и меньше, похудел килограммов на пять. Как будто это я боролся с опухолью. Хотя, конечно, не я. Мать умерла через семь месяцев, оставив меня один на один со всем миром.

Я был совершенно опустошен, не мог сосредоточиться, но сдаваться не собирался. Как только закончилось оформление документов, я затеял последнюю большую уборку.

Затаившись в подвале бунгало с тридцатью мусорными мешками, приличным запасом сандвичей с ветчиной, кучей банок с концентрированным апельсиновым соком, с тихонько работающим на местной волне радиоприемником, я был похож на участника движения за выживание в условиях ядерной войны. Я дал себе неделю на уничтожение пятидесяти лет существования, пяти шкафов, набитых всякой всячиной и рушащихся под собственной тяжестью.

Кому-то подобная чистка может показаться жестокой и мстительной. Однако поймите: я неожиданно оказался совсем одиноким в этом мире, без друзей, без родных, но с настойчивым желанием жить дальше. Есть вещи, от которых просто необходимо избавляться.

Я взялся за содержимое шкафов с холодной беспристрастностью археолога, разделяя памятные вещи на более-менее логичные категории:

коробка из-под тонких сигарок с морскими раковинами;

четыре пачки газетных вырезок об американских радиолокационных станциях на Аляске;

старый фотоаппарат «Инстаматик-104»;

более трехсот фотографий, сделанных вышеупомянутым «Инстаматиком-104»;

изобилующие комментариями бесчисленные романы в бумажных обложках;

немного бижутерии;

пара гигантских круглых розовых очков, как у Дженис Джоплин.

Время словно деформировалось, и чем глубже я зарывался в содержимое шкафов, тем меньше узнавал собственную мать. Пыльные предметы из далекого прошлого рассказывали о женщине, коей я никогда не встречал прежде. Их огромное количество, их структура, их запах просочились в мой мозг, паразитами внедрились в мои собственные воспоминания, и моя мать съежилась до кучки разрозненных артефактов, пропахших нафталином.

Подобный поворот меня встревожил. То, что началось как простая уборка, постепенно превращалось в утомительное посвящение. Я с нетерпением ждал, когда же все закончится, но содержимое шкафов казалось неисчерпаемым.

Примерно на этой стадии я наткнулся на большой сверток с дневниками — пятнадцать тетрадок в мягкой обложке, заполненных сжатым изложением событий. Я воспрянул духом. Может, эти дневники помогут мне собрать разбросанные кусочки мозаики в цельную картину?

Я разложил тетрадки в хронологическом порядке. Первая начиналась 12 июня 1966 года.

Моя мать удрала в Ванкувер, когда ей было девятнадцать лет. Она полагала, что основательный разрыв с семьей должен исчисляться в километрах. Мать сбежала 25 июня на рассвете в компании хиппи по имени Дофен. Сообщники поровну платили за бензин, по очереди вели машину и затягивались тонюсенькими сигаретами с марихуаной, собственноручно скрученными до жесткости зубочистки. Когда за рулем сидел Дофен, мать заполняла тетрадку. Ее почерк, поначалу очень аккуратный и плавный, быстро разукрасился завитками, в которых угадывалось воздействие ТНС дурманящего вещества, содержащегося в дыме марихуаны.

В начале второй тетрадки мать проснулась в одиночестве на Уотер-стрит. Она могла с трудом выговорить несколько фраз на ломаном английском и пыталась общаться с окружающими с помощью жестов и нарисованных в блокноте символов. В парке она познакомилась с группой увлеченных оригами студентов, ловко складывавших изящных рыбок из пестрой бумаги. Студенты предложили матери пожить в их перенаселенной квартире с подушками на полу гостиной и кроватью, уже оккупированной двумя другими девушками. Каждую ночь, часа в два, троица, теснившаяся на кровати, курила самокрутки и обсуждала буддизм.

Моя мать поклялась, что никогда не вернется на Восточное побережье.

Хотя события первых недель в Ванкувере были изложены очень подробно, в дальнейшем рассказ становился все более и более сжатым, видимо, тяготы бродячей жизни не оставляли времени для детальных описаний. Мать никогда не оставалась на одном месте более четырех месяцев, могла неожиданно сорваться в Викторию, затем в Принс-Руперт, Сан-Франциско, Сиэтл, Джуно и тысячу других мест, которые не всегда удосуживалась указать. Она перебивалась случайными заработками: предлагала прохожим на улицах стихи Ричарда Бротигана, продавала открытки туристам, жонглировала, убирала номера в мотелях, подворовывала в универсамах.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.