Понимание

Богат Евгений Михайлович

Серия: Личность. Мораль. Воспитание [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Понимание (Богат Евгений)

ОТ АВТОРА

Позволю начать это повествование с мысли, которой посвящен будет… эпилог.

Понимаю, читатель может подумать: почему бы автору не поставить эпилог в начале, если основная тема, которой он посвящен, должна не завершать повествование, а открывать его.

Но делать это, при кажущейся легкости, логически нецелесообразно: то, что в самом начале очерчено будет лишь как замысел, волнующий автора, то есть как нечто ясно желаемое и в то же время несколько туманное, — на заключительных страницах должно стать аргументированной возможностью воплощения. Я говорю не о воплощении, а лишь о возможности его не только по мотивам ложной или неложной скромности, а из-за неохватности, непосильности задуманного мною для одного человека.

Для того, чтобы осуществить задуманное более или менее полно, нужна, наверное, совместная работа, наподобие той, что ведут фольклористы, записывающие, собирающие старые и новые песни, нужны «кабинеты мемуаров» при редакциях в издательствах, нужны усилия социологов, исследующих разнообразную писательскую почту.

Но показать осуществимость замысла, наверное, в силах и одного человека.

Я это задумал двадцать лет назад; помню, был вечер, поздний, летний, наплывала тишина, особенно блаженная после неумолчного рабочего шума. В редакции остались лишь дежурные по номеру. Я задержался, чтобы дочитать письма, полученные утром — письма незнакомых людей. В тишине и покое они воспринимались родственнее, что ли, и углубленнее, чем в обычной суете…

Истории, конфликты, характеры, мысли.

И чем больше тишина углублялась и явственней за окном темнела ночь, тем интереснее, таинственней даже, казались мне письма, читаемые обыкновенно в трезвой будничности дня тоже буднично и трезво. Я переживал судьбы, ощущал духовную жизнь авторов.

И — вдруг подумал: вот бы письма эти в руки писателю или историку лет через пятьдесят или сто! Он отнесся бы к ним, как к сокровищу… Чего бы я сам не отдал за письма, написанные сто, двести лет назад, — нет, не великих писателей, ученых или полководцев, а людей обыкновенных, незнаменитых. Может, и пылится что-то в семейных архивах — я потом искал и находил, но мало, мало! А ведь в них-то и содержатся бесценные для нас крупицы, то «земное», «рядовое» и «обыденное», без чего не понять ни характеров минувших эпох, ни их души.

И вот тогда, в ту летнюю ночь, у меня и мелькнул замысел… Он казался легко осуществимым. В самом деле — были бы письма, а там, как из кубиков детских, выстраивай из них что хочешь. Я пытался потом — не раз, — но «домики мои», будто бы в самом деле из кубиков детских построенные, рассыпались. Порознь письма дышали и жили, собранные же воедино, в «неволе» авторской композиции, они увядали. Не буду утомительно подробно посвящать читателя в лабораторию моей работы, не стоит этого делать: она сейчас перед ним будет открыта уже на достаточно позднем этапе поиска.

Чем-то вроде «генеральной репетиции» этого повествования была книга «Ничто человеческое…», поэтому ссылки на нее в дальнейшем неслучайны. Я обещал в ней «построить» когда-нибудь книгу исключительно из читательских писем, оставив читателя полностью наедине с читателем. Мне хотелось осуществить эту работу и для будущего — ради лучшего понимания нашей эпохи издалека, — и для настоящего, чтобы углублялось понимание между людьми.

Но… не удалось мне в полной мере осуществить это и сейчас, несмотря на то, что пожаловаться на малость почты не могу. И дело не только в том, что иногда письма самые волнующие — «не для печати» (чересчур сокровенно-интимны), а в том, что читательское письмо само по себе, оторванное от судьбы автора, от его духовного развития во времени, от той массы жизненных обстоятельств и подробностей, которые в него не вошли, нередко не выражает в достаточном объеме истину об этом человеке. Советовать же читателю что-то дописывать, довообразить я не решался, боясь, что при этом исчезнет непосредственность и безыскусственность живого «человеческого документа».

Настоящее повествование я постарался насытить живой человеческой действительностью, запечатленной в письмах, в большей мере, чем в книге «Ничто человеческое…». И постарался «отойти в сторону» дальше, чем отошел в той более ранней работе.

Но, может быть, и эта книга не больше, чем «генеральная репетиция» перед полным осуществлением замысла, о котором думаю уже двадцать лет. Может быть…

Любое читательское письмо — как и любой человек — тайна. Попытаться эту тайну раскрыть, оставив в неприкосновенности человеческий документ, найти «ключ» к шифру (с течением лет я начал понимать самою «рядовое» письмо как тайнопись души, как шифр) — работа более тонкая и неисповедимая, чем когда-то казалось…

В письме человек обнаруживает себя порой неосознанно и неожиданно — как в мимике и жестикуляции при разговоре. В какой-то степени письмо и можно назвать мимикой и жестикуляцией души. Часто независимо от воли пишущего оно обнажает черты характера, особенности сердца и судьбы.

И в то же время в письме живет совершенно сознательное желание познать себя, жизнь. Оно и самопознание и миропознание. И именно поэтому оно — творческий акт, формирующий личность.

Письмами были насыщены мои книги и раньше. Это — не только «Ничто человеческое…», но и «Вечный человек», «Золотое весло», «…Что движет солнце и светила».

Письмо — документ: и судьбы и эпохи. Оно — самое неотразимое доказательство: богатства или бедности духа, отчаяния или надежд, любви или равнодушия…

В письме живет человек и время, в нем пульсируют человеческие и социальные отношения.

И оно часто бывает судом: судом совести над собой. В этом его очищающая сила.

Было бы, разумеется, наивно думать, что письма, отобранные мной для публикации, могут составить чуть ли не портрет духовной жизни сегодняшнего общества. Это не портрет и даже не эскиз к портрету, а лишь отдельные штрихи… Письма — та сокровенно-личностная форма общения между людьми и между писателем и читателем в частности, когда далеко, далеко не все может быть обнародовано. И все же…

Мне хотелось бы до начала повествования уточнить его композицию.

Нравственные диалоги. И — нравственные монологи.

Диалог — старейший литературный жанр. В форме диалога написаны философско-художественные трактаты и повести, вошедшие в золотой фонд человеческой культуры. Читая их, мы понимаем, что лишь в общении человека с человеком раскрываются лучшие силы ума и сердца, углубляется и уточняется поиск истины, часто делается ослепительно ясным то, что казалось непроницаемо темным.

Диалог как увлекательный, поучительный жанр литературы общеизвестен. В роли читателей мы не задумываемся о том, насколько он естественен и органичен для самой жизни, мы соучаствуем в поиске истины, и радости этой нам достаточно.

А между тем, диалог — не литература, — это — сама жизнь. И сами мы не литературные герои, а живые, реальные люди, постоянно находимся в диалоге: с современниками, со старым искусством, с сегодняшним миром, а часто и с собственным, истинным «я» — с совестью.

Мы, сами того не сознавая, все время ведем насыщенный мыслями и чувствами драматический диалог, который, непрерывно развиваясь, меняя «русло», посвящен чему-то самому важному в нашей судьбе и помогает нам полнее понять и самих себя, и смысл жизни…

И это настолько естественная и органическая форма человеческого существования, что о диалоге мы и не помышляем, как не думаем, например, о кислороде, когда дышим.

Дыхание естественно, как сама жизнь… И диалог — сама жизнь. Поэтому он и стал жанром литературы.

Человек — существо диалогическое, ибо жизнь для него — непрерывное общение — общение бесконечно разнообразное. Я и постарался в первой части книги запечатлеть — на документальном материале — это разнообразие.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НРАВСТВЕННЫЕ ДИАЛОГИ

Алфавит

Похожие книги

Личность. Мораль. Воспитание

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.