Июль, июнь, май

Бакулин Алексей Анатольевич

Жанр: Современная проза  Проза    Автор: Бакулин Алексей Анатольевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

1

Дом Петровны стоял за высоким глухим забором — чёрным забором, из толстых широких досок, а перед забором в сплошную зелёную тучу сливались слоистые кленовые кроны, а из-за забора густо свешивались рябиновые ветки, — разросшаяся рябина лезла из тесного двора, как тесто из квашни. Между клёнами и забором можно было пройти по узенькой дощатой панельке, которую осенью засыпали ягоды рябины — и пятна от этих ягод до снега чернели на длинных, серых досках.

Само жилище Петровны за кленово-рябиновыми зарослями, за высоким забором разглядеть было почти невозможно, лишь зимой открывался глазу чёрный, высокий, просторный дом — очень старый, очень прочный, выстроенный с расчетом не меньше как на двести лет. В таком доме могла бы жить большая семья в десяток детей, в два десятка внуков, со взводом невесток, зятьёв, бабок, дедок, и кучей приживалов. Но жила в чёрном доме одна единственная девяностолетняя старуха по прозванию Александра Петровна Дьяконова, о которой я и хочу сейчас рассказать.

Вся беда Петровны заключалась в том, что у неё не было родственников, а потому, выбирая жертву для нашего эксперимента, Славик остановился на этой глухой, закостеневшей в старости бабке. Потом я расскажу обо всём подробнее, но сейчас вам, видимо, надо узнать следующее: во-первых, действие происходит в районном городе под названием Свирск, где-то — скажем так — на севере России, — не на крайнем севере, конечно, но и не в Центральной Полосе: до Мурманска и до Москвы от нас одинаково далеко. Во-вторых, меня зовут Андреем Богдановым, мне двадцать пять лет и, хотя я был выгнан из университета, да, именно, отчислен с третьего курса физико-математического факультета за академическую неуспеваемость, я, тем не менее, являюсь научным гением не хуже Ньютона или Фарадея, ибо создал теорию спектрального излучения человеческого мозга или, как я её называю, теорию биорезонанса, и на основе этой теории вывел возможность воздействовать тэта-лучами на отдельные сегменты мозговой ауры («аурой» я называю это самое спектральное излучение мозга, никакого оккультизма тут нет). Я, разумеется, не собираюсь забивать читателю голову подробностями моей теории, — на сей счёт у меня существует другой, чисто специальный труд, понятный лишь специалистам (и поверьте мне, — далеко, далеко не всем специалистам!). Важно другое: теория моя не такая уж отвлечённая, — из неё можно сделать весьма практические, всем понятные и для всякого полезные выводы. Причём, до такой степени полезные, что и сказать нельзя. Мой старый добрый знакомый Славик, то бишь, Вячеслав Павлович Калинкин, человек предприимчивый, знающий толк в бизнесе, сразу понял, что к чему и спонсировал меня изрядной суммой с тем, чтобы я продолжал исследования. Мы заключили с ним взаимовыгодный договор: он забирает себе весь денежный доход от моего изобретения, а на мою долю остаётся доход моральный — признание заслуг, портреты в учебниках и памятники из золота в каждом крупном городе мира. Я думаю, что это правильное решение, тем более что часть моей славы распространится и на Славика (ах, каламбур не к месту!), а часть славиковых денег уйдёт в мой карман. Мне много не нужно, — ровно столько, чтобы я мог продолжать свои работы в спокойной обстановке. Кто знает, до чего я додумаюсь в условиях приближенных к человеческим, если главную свою работу мне приходилось писать на лекциях по теории вероятности, или в студенческой общаге, или в дешёвой пивнухе на Васильевском острове, разложив бумаги на мокром, дощатом столе, и купив кружку пива, которого я терпеть не могу, но без которого бы меня выгнали в два счёта из этого пивника; если эксперименты я проводил по ночам в школьном кабинете физики по сговору с учителем-алкашом, если материалы для своего аппарата — венца всей моей работы — я искал на помойках или клянчил в телеателье… И завершились мои труды необозримой задолженностью по английскому языку и сопромату, унизительными попытками сдачи хвостов, и последующим отчислением. Ох, как я развернусь в будущем, когда к моим услугам будет мой личный научно-исследовательский институт! — а Славик мне его построит, обязательно построит!.. Я буду жить в бункере на необитаемом острове, руководить своим НИИ через интернет или по телефону, буду носить одни и те же джинсы, пока они не развалятся, а когда мои волосы отрастут до пояса, я подрежу их острой косой, — это будет настоящая жизнь! Но прежде, чем я её достигну, необходимо провести последний, решительный опыт, — опыт на живом человеке. Этим человеком и должна стать девяностолетняя Петровна, живущая в чёрном доме на проспекте Революции, которая, разумеется, ничего о наших планах не знает, и не понятно, знает ли она о чём-то вообще. Славик всё продумал: 3 мая мы поедем к Петровне, и там всё решится. Мы договорились об этом 3 апреля, — я выпросил у Славика этот месяц перестраховки, чтобы ещё раз перепроверить расчеты, убедиться в работоспособности аппарата, и, наконец, просто для того, чтобы собраться с духом. Допустим, опыт не удастся и Петровна помрёт, — это меня не пугало: когда тебе за девяносто, а смерть всё не торопится, нужно радоваться любой возможности покинуть постылый мир; страшно другое — моё поражение! Вот что действительно непоправимо, вот чего я не переживу. В сущности говоря, месяц нужен был мне для того, чтобы побороть страх перед возможным поражением, — и нельзя сказать, чтобы я вполне справился с этой задачей.

2

Настало 3 мая. Деловой, суровый Рулецкий, помощник Славика Калинкина, пришёл в десять утра, разбудил меня требовательным звонком в дверь, встал за порогом, грозно-нетерпеливый, словно Азраил. Его чёрная бейсболка со вздёрнутым изогнутым козырьком, показалась мне рыцарским шлемом с поднятым забралом. Даже в темноте лестничной клетки было видно, как он небрит, как хмур, как губы его чуть кривятся от необоримого отвращения ко мне.

— Ну что? — сказал он, тяжко уставясь на меня. («Ну чо?» — или даже — «Ну-ччч?») — Давай, поехали. Собирайся. Аппарат упаковал? Сам принесёшь или помочь?

— Миша, — залепетал я спросонья. — Погоди, пожалуйста… Ты видишь, я в трусах ещё? Ты мне хоть в туалет дай сходить… Подожди полчасика, а? А?

— Блин!.. — возмутился он («Плин!» — «Пп-лин!» — и губы его выстреливают в меня заряд воздуха, густо начинённый капельками слюны), — Да мы когда договаривались? Ты ччч? Да мы в десять уже должны там быть. Ты ччч, дружок, мы же деньги тебе плотим конкретные, — а тебе тут в туалет захотелось? У нас, блин, уже готово всё, машина здесь, Славик ждёт, а тут трусы ещё не переодел!..

— Миша, да какая разница, — бормотал я уже из туалета, — какая разница, — бабка девяносто лет жила, поживёт ещё полчасика, правда ведь? Куда спешим-то? Дело-то всё равно не быстрое…

— Дело не быстрое, да?! А мы собрались уже! Славик в машине ждёт, да? У вас лифт не работает, мне к тебе на седьмой этаж карабкаться, — да? А ты тут в трусах? Дружок, блин, ты меня заколебал, короче!

Но я, уже одетый, умытый и с аппаратом в руках стоял перед ним, готовый к действиям.

— Идём! Всё в порядке!

— Идём, блин, дружок!

— Дружок, — ласково сказал мне Славик в машине, — мы когда с тобой договаривались? Почему это мне тебя всё время приходится ждать? Это как-то неправильно, что ли… Я тебе деньги плачу и я же тебя дожидаюсь…

— Славик, короче, я ему звоню, а он в трусах из туалета вылезает — прикинь, — и не проснулся ещё! Сонная рожа такая: «Ми-иша!.. Я спа-ать хочу!» — и Рулецкий похохотал немножко, надеясь своим хохотом сагитировать Славика на улыбку. И Славик поощрительно улыбнулся Рулецкому.

Мы тронулись с места, и дом, в котором я живу — коробка, что называется, серая блочная коробка, воплощение уродства для всего мира, но для меня родной дом, тёплый дом, моя колыбель, родительское гнездо — в мгновение скрылся из глаз, и славиков Опель, тяжко вздрагивая на покорёженном древнем асфальте улицы Мира, побежал мимо главной городской площади, где уныло ржавел неубранный с советских времён скелет огромной первомайской трибуны (сейчас на нём дети играли в звёздные войны) и далее — через проспект Урицкого, застроенный блочными пятиэтажками семидесятых годов, на улицу Кирова в разнокалиберных хрущовках, через железнодорожный переезд, к реке и там по самой крутой, зимой почти непроходимой нашей улице — по проспекту Передовиков, кубарем со страшной высоты, с тех холмов, на которых раскинулись городские новостройки, скатились к шлюзу, чтобы, миновав его, попасть в старый Свирск — деревянный, двухэтажный, зелёный, речной и невыразимо милый моему сердцу. Мы медленно, опасливо проехали по развороченной набережной, где деревянные будки-магазинчики, за полвека густо пропахшие бакалеей и свежим хлебом, где развалины старой столетней пристани — чёрные брёвна на мелководье и чёрные валуны, где новая, шестидесятилетняя пристань — зелёный терем над рекой — и на ней огромный, советский плакат с изображением пассажирского теплохода, а рядом стоит такой же теплоход, только настоящий, многоэтажный, белый, под названием «Поэт Демьян Бедный». От пристани Опель ползёт в гору, на Валькин Огород, то бишь на проспект Революции — на широченную, с Невский проспект неасфальтированную улицу, в заборах, в берёзах, в корявых акациях, в деревенских домах, в собаках, спящих посреди проезжей части, в нежном, едва различимом аромате уличных уборных. Валькин Огород — наша цель. Здесь живёт бабка Петровна, которую мы хотим сделать жертвой уникального научного эксперимента. Сейчас она понятия не имеет, о том, что её ждёт, о том, что к её воротам подкатывает чёрный славиков Опель («Бандитская машина», — говорит Рулецкий с гордой усмешкой), а в Опеле сижу я, а на коленях у меня стоит мой аппарат, мой «лучевик», и скоро я направлю дуло этого лучевика прямо в грудь бабке Петровне.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.