Умри ради меня

Плам Эми

Серия: Ревенанты [1]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Умри ради меня (Плам Эми)

ПРОЛОГ

Когда я впервые увидела статую на этом фонтане, я не имела представления о том, что представляет собой Винсент. Теперь же, когда я смотрю на неземную красоту двух слившихся фигур, когда я вижу прекрасного ангела с четкими мрачными чертами, сосредоточившегося на женщине, приютившейся в его руках, женщине, которая вся есть нежность и свет, — я вижу символизм скульптуры. Лицо ангела кажется полным отчаяния. Даже одержимости. Но оно отражает и нежность. Как будто он ждет, что это женщина спасет его, а не наоборот. И внезапно в моей памяти всплывает то, как меня называл Винсент: mon ange. Мой ангел. Я вздрогнула, но не от холода.

Жанна говорила, что встреча со мной преобразила Винсента. Что я дала ему «новую жизнь». Но ожидал ли он, что я спасу его душу?

1

Большинство знакомых мне шестнадцатилетних могли бы только мечтать о том, чтобы жить где-нибудь за границей. Но мой переезд из Бруклина в Париж после смерти родителей был чем угодно, кроме осуществившейся мечты. Куда больше это походило на ночной кошмар.

Я могла бы очутиться где угодно, правда, и это не имело бы для меня никакого значения, — я просто не видела ничего вокруг. Я жила в прошлом, отчаянно цепляясь за каждый клочок воспоминаний о моей прежней жизни. Это была жизнь, которую я воспринимала как должное, думая, что так будет вечно.

Мои родители погибли в автомобильной катастрофе ровно через десять дней после того, как я получила водительские права. Неделей позже, в день Рождества, моя сестра Джорджия решила, что мы должны покинуть Америку и жить у дедушки и бабушки во Франции. Я была еще слишком потрясена, чтобы спорить с ней.

Мы переехали в январе. Никто не ожидал от нас, что мы сразу же вернемся в школу. Поэтому мы просто существовали, пытаясь каждая на свой лад совладать с отчаянием. Моя сестра старалась забыть обо всем, каждый вечер отправляясь куда-нибудь с друзьями, которыми мы обзавелись во время летних каникул. Я же начала страдать агорафобией, боязнью открытых пространств.

Иногда, правда, я решалась выйти из квартиры и прогуляться по улице. А потом вдруг обнаруживала, что со всех ног бегу обратно, под защиту нашего дома, от подавляющего внешнего мира, где мне постоянно казалось, что небо валится на меня. А иной раз я просыпалась в таком состоянии, что у меня с трудом хватало сил для того, чтобы явиться к столу для завтрака, после чего я возвращалась в постель, где и проводила остаток дня, застыв от горя.

Наконец бабушка с дедушкой решили, что нам с сестрой полезно будет провести несколько месяцев в их загородном доме.

— Просто чтобы подышать другим воздухом, — пояснила Мами, что заставило меня упомянуть о том, что качество воздуха в Нью-Йорке и Париже и без того заметно различается.

Но как обычно, Мами была права. Весна, проведенная за городом, изменила все к лучшему, и к концу июня мы, хотя и оставались лишь тенями прежних себя, все же оказались достаточно функциональными для того, чтобы вернуться в Париж, к «реальной жизни». В том случае, конечно, если жизнь вообще теперь можно было назвать «реальной». Но по крайней мере, я все начинала сначала в том месте, которое любила.

Нет такого места, которое я предпочла бы Парижу в июне. Хотя я и проводила здесь каждое лето с самого раннего детства, я все равно не привыкла к особому парижскому гулу, заполнявшему летние улицы. Свет здесь совсем не такой, как в других местах. Он как будто проливается прямо из сказки, и сияние, рожденное взмахом волшебной палочки, заставляет вас чувствовать себя так, будто с вами в любой момент может случиться что угодно и вы бы ничуть этому не удивились.

Но на этот раз все было по-другому. Париж оставался таким же, каким был всегда, вот только я изменилась. Даже искрящийся, сияющий воздух этого города не мог рассеять тот покров тьмы, который прилип к моей коже. Париж называют Городом Света. Ну а для меня он стал Городом Ночи.

Это лето я в основном провела в одиночестве, сразу погрузившись в однообразный ритм. Сначала я завтракала в темной, набитой старинными вещами квартире Папи и Мами, а потом проводила все утро в одном из маленьких парижских кинотеатров, из тех, что круглосуточно крутят отличные фильмы, или бродила по какому-нибудь из своих любимых музеев. Потом возвращалась домой и остаток дня читала, потом ужинала, ложилась в постель и таращилась в потолок, а когда мне удавалось заснуть, на меня обрушивались кошмары. Утром я вставала — и все повторялось снова.

Единственным, что нарушало мое уединение, были электронные письма от друзей, оставшихся в Америке. «Как там Франция?» — так начинались все они.

Что я могла ответить? Что я подавлена? Опустошена? Что хочу, чтобы мои родители вернулись? Нет. Вместо этого я лгала. Я писала, что я по-настоящему счастлива, живя в Париже. Что это очень полезно для нас с Джорджией в том смысле, что мы все лучше говорим по-французски, потому что встречаемся с таким множеством людей… Что я дождаться не могу, когда, наконец, пойду в новую школу.

Но я лгала не для того, чтобы произвести впечатление. Я знала, что все мои друзья жалеют меня, и я просто хотела их успокоить, дать понять, что со мной все в порядке. Но каждый раз, когда я нажимала на кнопку «отправить», а потом перечитывала отосланный текст, я осознавала, как велика пропасть между моей настоящей жизнью и той выдумкой, которую я создавала для других. И от этого мне становилось еще хуже.

Наконец я поняла, что на самом деле вообще не желаю с кем-либо общаться. И однажды вечером просидела добрых пятнадцать минут, держа пальцы на клавиатуре, в отчаянии пытаясь придумать что-нибудь хоть отчасти приятное, что можно было бы написать моей подруге Клодии. И тогда я, глубоко вздохнув, вообще уничтожила свой электронный адрес в Интернете. Компьютер спросил, уверена ли я в этом. «Ох, да», — ответила я вслух, щелкая «мышкой» по красной кнопке.

С моих плеч как будто свалилась огромная ноша. И после этого я закрыла ноутбук, засунула его в ящик письменного стола и не доставала до начала школьных занятий.

Мами и Джорджия постоянно подталкивали меня к тому, чтобы я начала выходить из дома и встречаться с людьми. Моя сестра постоянно звала меня с собой, когда она с компанией подруг отправлялась то позагорать на искусственном пляже у реки, то в какие-нибудь бары, послушать живую музыку, то в клубы, где они по выходным танцевали ночи напролет. Но через какое-то время она сдалась.

— Да как ты вообще можешь танцевать после того, что случилось? — спросила я ее, наконец, однажды вечером, когда она сидела на полу в своей спальне, накладывая косметику перед зеркалом в золоченой раме в стиле рококо, которое она сняла со стены и прислонила к книжному шкафу.

Моя сестра была мучительно прекрасна. Ее соломенного цвета волосы были подстрижены настолько коротко, что только такое лицо, как у нее, позволяло подобную стрижку, — лицо с удивительно высокими скулами. По коже цвета персика со сливками были разбросаны крошечные веснушки. И она была высокой, как и я. Вот только фигура у нее была совсем другой. Я бы кого угодно пристукнула ради того, чтобы иметь такие линии. А выглядела она на двадцать один вместо своих неполных восемнадцати.

Джорджия обернулась ко мне.

— Это помогает мне забыть, — сказала она, накладывая на веки тени нового оттенка. — Это помогает мне ощущать себя живой. Мне точно так же грустно, как тебе, Кэти-Бин. Но я не знаю других способов справиться с тоской.

Я знала, что сестра говорит правду. Я ведь слышала, как в те ночи, которые она проводила дома, Джорджия рыдала так, словно ее сердце разлеталось на кусочки.

— А тебе ничуть не поможет твоя хандра, — мягко продолжила сестра. — Тебе бы следовало больше времени проводить с людьми, чтобы отвлечься. Ты только посмотри на себя!

Сестра подтянула меня поближе к зеркалу. И повернула мою голову так, чтобы я отразилась в нем рядом с ней.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.