Повести и рассказы

Мильчаков Владимир Андреевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Повести и рассказы (Мильчаков Владимир)

Рассказы о недавнем прошлом

Во славу аллаха

Маленьким, но твердым, как зимняя груша, кулачком Турсуной стукнула по низкому столику.

— Если не отпустит к дяде, сбегу. Вот увидишь, сбегу. Напрасно я и сейчас приехала. Дядя не хотел отпускать…

— Куда сбежишь? — с ласковой укоризной в голосе возразила девушке, собеседница, — разве проберешься одна? Лучше попроси дядю Тургунбая: может, разрешит. Отец же он тебе.

— Не отпустит он… А я убегу… Вот увидишь, Ахрос, тайком убегу! — с мрачной решимостью, совершенно, казалось, не свойственной такому юному существу, ответила Турсуной.

— Куда одна побежишь? Разве проберешься, — ласково, но монотонно, как затверженный урок, повторила Ахрос.

— Не одна… Мне Тимур поможет, — горячо возразила Турсуной и вдруг осеклась. На нежных щеках ее проступил румянец.

Собеседница, видно, поняв причину смущения Турсуной, печально улыбнулась и, понизив голос, ответила:

— Ты напрасно замолчала. Тимур хороший. Он смелый и добрый. Меня никогда не обижает, а всегда заступается.

Турсуной раскраснелась еще больше. Она подняла голову и взглянула на подругу из-под длинных черных ресниц.

— Он поможет мне, — проговорила Турсуной чуть слышно.

— Хорошо, если поможет, — также тихо сказала Ахрос.

— Поможет. Я знаю, — уже с прежней энергией и упорством в голосе заверила подругу Турсуной.

Трудно было думать, что две столь различные между собою девушки, как Турсуной и Ахрос, могут сдружиться. Да во всем селении Ширин-Таш никто и не подозревал об их дружбе. Девушки свято хранили свою тайну и тщательно скрывали ее от посторонних глаз и ушей. Необычной была эта дружба.

Турсуной едва исполнилось шестнадцать лет. Среднего роста, стройная и гибкая, как тростинка, она была очень красива. Высокий чистый лоб, маленький, чуть вздернутый нос и тонкие, смелого росчерка брови делали лицо девушки жизнерадостным и задорным. Черные глаза с длинными, чуть изогнутыми ресницами, смотрели на мир с веселым любопытством. Шаловливая, немного лукавая улыбка, постоянно появлявшаяся на губах девушки, позволяла видеть белые, безукоризненно ровные зубы. Даже упрямый, выдвинувшийся вперед подбородок не портил красоты юного девичьего лица. В самой середине подбородка пряталась маленькая, веселая, как улыбка, ямочка.

Единственный ребенок в семье Турсуной с младенческого возраста подчинила себе весь дом. Сам глава дома — суровый Тургунбай, человек властного и жесткого характера, при виде прелестного лица дочери смягчался. Он хмуро улыбался ей, хотя всегда попрекал жену рождением дочери. Он ждал сына. Как ревностный мусульманин, Тургунбай считал отсутствие у него сына-наследника карой за грехи, а рождение дочери — знаком божьей немилости.

И все же Турсуной могла безбоязненно взбираться к нему на колени и непочтительно теребить длинную черную бороду Тургунбая.

Для ее нарядов Тургунбай не жалел денег. С самого раннего детства у Турсуной было все, что можно купить на бухарских и самаркандских базарах.

Постоянная суровая замкнутость Тургунбая, его жестокое отношение к Хасият-биби — матери Турсуной, бесчеловечное обращение его с батраками оттолкнули дочь от отца в самом раннем возрасте.

Охлаждение дочери к нему отец воспринимал, как вполне законное явление. «Дочь становится девушкой, — рассуждал Тургунбай. — Она уже не маленькая. Стыдится». Неспособный сам на ласку, он не ожидал никакого внешнего проявления любви и от дочери.

А Турсуной по-детски горячо привязалась к матери. Сама Хасият-биби души не чаяла в своей дочурке. Сломленная деспотическим характером мужа, эта тихая, забитая женщина сумела, однако, воспитать в своей ненаглядное Турсуной неудовлетворенность жизнью, стремление к лучшему, неуклонное желание достичь счастья, которого сама Хасият-биби была навеки лишена.

Но слабая от природы и забитая мужем, Хасият-биби прожила недолго. Она умерла, когда девочке едва исполнилось тринадцать лет.

Отчаяние Турсуной было настолько сильным, что, опасаясь за рассудок дочери и видя, что старания табибов — местных медиков, лечивших молитвами и наговорами, — ни к чему не приводят, Тургунбай совершил самый большой грех в своей жизни: он обратился к русскому врачу.

Правда, Тургунбай не показал врачу своей дочери. Он только рассказал, что происходит с его Турсуной. К счастью, Тургунбай встретил опытного, хорошо знающего местные условия человека. Врач прямо сказал, что никакие лекарства помочь не могут и посоветовал переменить условия жизни дочери, послать ее пожить где-нибудь у родственников, подальше от Ширин-Таша.

Тогда-то Тургунбай и вспомнил про своего младшего брата Ахмедбая. Правда, особой дружбы между братьями не было с самого детства, да и пути их далеко разошлись.

Давно уже, лет двадцать тому назад, Ахмедбай, отделившись после смерти отца, начал хозяйствовать самостоятельно. Вначале у него дело, пошло на лад. Конечно, не хватало денег, особенно весной. Но купцы охотно давали авансы под урожай хлопка, и Ахмедбай, старательный и бережливый хозяин, зажил неплохо. Но пришел неурожайный год. Хлопок не вызрел. Купцы потребовали возвращения взятых весной денег. Ахмедбай кинулся к брату: «Помоги!» Но Тургунбай только руками развел: «Откуда у меня деньги? Сам не знаю, как из беды выйти».

Хозяйство и землю Ахмедбая продали с торгов за долги, а сам он ушел работать на строительство железной дороги, да так и не вернулся обратно. С тех пор прошло почти двадцать лет. Ахмедбай так и не узнал, что тогда на торгах его землю и хозяйство, через подставных лиц, купил родной брат Тургунбай. Сейчас Ахмедбай работал в Ташкенте на одном из заводов.

Не хотелось старому правоверному мусульманину везти дочь в Ташкент.

Имел бы Ахмедбай в Ташкенте свое хозяйство, мастерскую или, на худой конец, бакалейную лавочку на каком-либо из ташкентских базаров, тогда было бы совсем другое дело. Но ведь Ахмедбай, судя по слухам, доходившим до Ширин-Таша, работал в каких-то железнодорожных мастерских. Нет, не хотелось Тургунбаю ехать в Ташкент к брату.

Но приговор врача не оставлял никакой надежды на то, что дочь выздоровеет, если ее оставить дома. И, скрепя сердце, Тургунбай повез в Ташкент свою Турсуной. Единственным утешением для него было то, что прежде Ахмедбай всегда был добрым мусульманином, хотя и не так уж ревностно выполнял предписания ислама.

Встреча братьев после многолетней разлуки была дружественной. Тургунбай с удовлетворением убедился, что его брат-рабочий — не грязный оборванец и не богохульник, каким представлял себе Тургунбай каждого рабочего. Правда, Ахмедбаю приходилось много работать на заводе чтобы прокормиться, хотя семья у него была небольшая: сам да жена. Ахмедбай почти не бывал дома. Даже к часу вечерней молитвы он не приходил домой. Неделю прожил Тургунбай в Ташкенте, но ни разу ему не пришлось помолиться вместе с братом в мечети. Когда же Тургунбай спросил брата, есть ли в железнодорожных мастерских мечеть, Ахмедбай со спокойной усмешкой ответил:

— А как же?! Когда наш азанчи кричит — на полгорода слышно. Каждый день молимся.

Тургунбай не понял иронии и уехал успокоенный. Он был уверен, что оставил дочь в правоверной мусульманской семье.

Около трех лет прожила Турсуной в Ташкенте. Но с полгода тому назад и до Ширин-Таша докатилась весть, что в России произошла революция и что русские рабочие и крестьяне прогнали своего ак-пашу — белого царя. Затем стало известно, что и в Ташкенте начались беспорядки, что рабочие бунтуют. Тургунбай забеспокоился и увез дочь в Ширин-Таш.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.