Самое страшное слово

Гореликова Алла

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
1

Фейерверки отражались в море разноцветными осколками, витражным стеклом.

Лера поглядела на небо.

— Яркие какие сегодня.

— К дождю, — важно разъяснил Тимка.

— Похоже. Пойдем, сына, домой.

Тим, укоризненно вздохнув, слез с парапета. Напомнил:

— А папа меня плавать взять обещал. Ма, ты ему скажи, а?

— Скажу, — рассеянно пообещала Лера. — Вот исполнится тебе шесть, в школу пойдешь…

— Нууу, — протянул Тим, — это когда еще. Аж через две недели!

— Всего через две недели, — вздохнула Лера. Она думала, что начало учебы — событие, в сущности, необратимое; но, поскольку дети учатся чему-то с рождения, первый школьный день — всего лишь тревожный звоночек для мамы. Как напоминание о будущем.

Однажды расставшись, родители и дети редко когда встречаются снова.

Фейерверки, распустив по ветру серебристые щупальца, уплывали за острые городские крыши. Сегодня, пожалуй, отнерестятся как раз над северной окраиной. То-то будет визгу.

Лере нравился этот мир. Спокойный, уютный. Тихий мир, в котором можно плыть по течению. По воле ветра, как фейерверки…

Мир, который не требует от тебя необратимых поступков. Дает подрасти детворе.

— Ма, — Тимка дернул за рукав, ну что за привычка, — а правда, что папа мне неродной?

— Ну что значит «неродной», — Лера остановилась, посмотрела на сына. — Тим, родной — это тот, кто любит.

— А Машка говорит, что как раз кто любит — чаще всего неродной. И что тут у всех папы неродные. Только у некоторых не папы, а мамы.

— Машка перепутала, — Лера пригладила Тимкину челку. — Понимаешь, сына, есть слово «родной», а есть — «кровный». Да, мало у кого здесь кровный папа. И у тебя, и у Машки — не кровный. Зато родной. Потому что любит. И мы его любим, верно?

— Машка — путаница-запутаница, — Тимка смешно наморщил нос. — Ма, а почему родные не любят?

— Не знаю, сына, — прошептала Лера.

Виктор ее любил. Точно — любил. Но…

— Понимаешь, Тим… есть еще одно слово. «Необратимый поступок». Самое страшное слово во всех мирах.

Необратимый поступок. Когда они с Виктором справили свадьбу, думали — полиция придет наутро. А пришли — почти через месяц.

Поздравили.

— Не поздно? — съехидничал Витёк, натягивая свитер.

— В самый раз, — ответил старший полицейский. Лере он показался похожим на очень усталого ангела: седоватый, с худым лицом и хмарными серыми глазами.

— Свадьба что, — весело добавил младший, блондин с улыбкой до ушей, — как сбежались, так и разбежались. Дело строго добровольное. А ребенок…

Да… в тот раз они перенеслись вместе, и казалось — иначе быть не может. Молодые-глупые, тогда они были счастливы. И — там был хороший мир, мир для любящих. Веселый и шумный. В самый раз молодоженам.

А потом, однажды утром, за Виктором пришла полиция.

— Почему? — спросил он.

Ему ответили одним словом. Именем:

— Ольга.

— Но почему? Что было-то? Сбежались-разбежались, никто не в обиде.

— У тебя семья, парень, — буркнул старший полицейский, похожий на усталого ангела и на того, первого. И добавил: — Была.

— Но Валерке все равно нельзя! Шестой месяц!

— Когда будет можно, — чужим голосом сказала Лера, — я не захочу. Они правы. Я тебе больше не верю.

Вспышка ослепительно белого света — и всё. В какой мир он попал?

— А я? — спросила Лера.

Полицейский помоложе, хмурый и взъерошенный, с глазами хронически недосыпающего человека, ответил вопросом:

— Ребенка оставите?

Лера невольно схватилась за живот.

— Оставит, — кивнул старший. — Умница. Знаешь, дочка, это жизнь. Обычное дело. Ты не глупи. Все образуется, увидишь.

Потом, родив Тимку, Лера думала: как знать, не будь в мире, во всех мирах, закона необратимого поступка, — может, она простила бы со временем? И жили бы они дальше… и она, встречая Витю с работы, целуя, тайком бы принюхивалась: не пахнет ли чужими духами? А он, сколько еще раз он соврал бы ей? Ни одного — или сотню? Не будь встроен в саму основу мироздания непостижимый механизм, измеряющий последствия — и воздающий по ним, а не по самому поступку.

А потом она встретила Николая. И был еще один перенос — сюда. Втроем.

* * *

За Николаем пришли в вечер Тимкиного одиннадцатилетия. Стыл на столе недопитый чай, а они, втроем, смотрели, как за окном брызжут из фейерверков алые и золотые искры. И полицейские, почему-то именно сегодня переступившие порог ее дома… их дома… показались Лере злобными ракшасами из читанной давным-давно сказки.

Небо рухнуло осколками стеклянного купола, брызгами разбитого витража.

— Почему? — спросила Лера.

— Прости, — опустил глаза Николай. — Понимаешь, кто-то должен был… а у нас Тимка самый старший все-таки, у других ребят вовсе мелкота…

Озаренный алым и золотым ракшас-полицейский заметил, видно, Лерино непонимание. Проворчал:

— Вечно эту детвору заносит, сколько ни запрещай. Плот они выловили, мальчишек в море унесло. Трое суток мотало, а спасатели вовсе не в море искали, а в горах. Конспираторы чертовы.

Другой добавил:

— У вас хороший муж, мэм. Ваш сын может гордиться таким отцом. Но…

Тимка взял Николая за руку. Лера вдруг — а такое всегда только «вдруг» и бывает, — заметила, как он вырос. Коле по плечо. И, вот странно, — похож. Как сын на отца.

— Я пойду с папой, — фейерверки отнерестились, и комната погрузилась во тьму. — Я знаю, нам в школе говорили, дети имеют право не разлучаться с родителями. До совершеннолетия.

— С родителями, — повторил младший полицейский. — Но твоя мама…

— А она с нами, — перебил Тим. — Ведь так, ма?

У Леры задрожали губы. До слез вдруг стало жаль покидать этот дом. Дом, где рос Тимка…

Как-то оно будет на новом месте?

2

Иммигрант-бюро поразило Леру безлюдьем. Сколько она помнила, всегда в них толпились очереди. А ведь ее родители меняли миры чуть ли не каждый год, она раньше и думать не думала, что можно прожить на одном месте так долго, как вышло это у них с Николаем.

— У нас хороший мир, — сказала девушка-клерк, — но уходят чаще, чем приходят. Рады приветствовать вас, — в ее улыбке не было профессиональной отработанности, обычная теплая улыбка искреннего и открытого человека. — Вот каталог жилья, выбирайте.

— Море, — сунулся под руку Тимка.

— Море, — кивнул Николай. — Я на траулере работал, не хочу переучиваться.

Девушка повернула к ним экран своего терминала:

— Тогда начнем с каталога вакансий.

Лера, помявшись, сказала:

— Выбирайте сами, ладно? Я подожду на улице.

Она всегда боялась первого взгляда на новый мир. Но выказывать страх перед сыном…

* * *

Тимке новый мир понравился. Жаль только, фейерверков нет. Зато море глубже, и дельфины. А за городом, на мысу, развалины древней крепости.

С крепостью с этой вышла целая история.

С крепостью, пещерой и рыжей Петрой.

Петра пришла к ним в первый же день на новом месте. Рыжая конопатая девчонка в цветастом сарафане напомнила Тиму Машку, и настроение от этого сразу испортилось. По Машке он всерьез скучал.

— Вы ведь новенькие? — спросила рыжая-конопатая. — Мама вас в гости зовет. Можно прямо сейчас. — И добавила несомненно убойный аргумент: — У нас торт.

Вообще она оказалась на редкость нахальной особой. Без церемоний отхватив по куску торта себе и Тиму, заявила:

— Ну ладно, вы тут общайтесь, а мы гулять пойдем. Мне Тиму столько показать надо!

Будто без экскурсовода он бы не обошелся! Маленького нашла.

— Пусть идут, — улыбнулась Тимкиным родителям такая же рыжая, как дочка, хозяйка дома. — Вы не волнуйтесь, у нас хороший мир. Спокойный.

— Пошли, — Петра дернула Тима за руку. — Воробей уже ждет.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.