Евгений Соколов

Генсбур Серж

Жанр: Современная проза  Проза    Автор: Генсбур Серж   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Евгений Соколов ( Генсбур Серж)

Серж Генсбур

Евгений Соколов Сказка-притча

Предисловие

Когда тебя просят написать предисловие к «Евгению Соколову», как не вспомнить затертую довлатовскую шутку насчет опечатки в наврозовском романе. В данном случае вошедший в историю порядок букв – «пердисловие» – уместен как никогда, поскольку главным героем романа «Евгений Соколов» по сути является пищеварительный тракт, точнее, его дисфункция. Серж Генсбур вообще ценил эту сторону физиологии – вспомнить хотя бы диск La Vue De L`Exterieur или совместное со Скримин Джей Хокинсом исполнение Constipation Blues.

Cам Генсбур сегодня затерт еще почище довлатовских шуток. Он как будто превратился в стилевое приложение к самому себе. Его раж, эпатаж и известно-с-кем-марьяж стали настолько общими местами, что сейчас самое время ухватиться за что-нибудь непарадное. Роман «Евгений Соколов» предоставляет такую возможность.

В Москве Генсбура бросились слушать во второй половине девяностых, когда пошла мода на любой easy listening. Уже в начале нулевых не было журнала, который бы не изложил свою версию биографии. Аукнулась табельная родительская страсть к Дассену, наверное.

Впрочем, Генсбур на уровне образа хорошо укладывается в любой русский контекст – не случайно же первым на федеральном уровне его расписал осанистый К. Л. Эрнст в костюмированной программе «Матадор». Год был, кажется, девяносто второй. Я хорошо помню эту передачу. Я сидел перед телевизором, есть было нечего, делать тоже, и человек, поющий по первому каналу Elaeudanla Teїtéїa был поразительно кстати. Ему тоже было явно все равно. Вообще, Генсбур – это отличный отвлекающий маневр.

С. Г. обладал удивительным свойством – он умел показать, что как он поет, так оно и бывает в жизни. К примеру, Моррисон, другой герой самого начала русских девяностых, такими качествами не обладал – было понятно, что он не от мира сего и без полграмма тут не разобраться. А этот был достаточно одомашненный и какой-то микробуржуазный, благодаря особому фонетическому строю французского языка и соответствующим традициям. Он был мечтательно свойский. Вот и современный сравнительно неудачный байопик «Любовь хулигана» встраивается в ту же цепочку – актер «похож». Всё именно что «похож», а лучше бы наоборот – так ближе к сути. Кто в идеале мог бы изобразить Генсбура в кино, так это, конечно, Владимир Басов (собственно говоря, в фильме «Нейлон 100 %» он местами играет нечто похожее).

В этой самой «Любви хулигана» Генсбур снабжен мультипликационными демонами. Это довольно неуклюже по форме, но достаточно убедительно по смыслу. Не зря он написал песню про Джекила и Хайда, а по жизни и вовсе придумал себе невразумительного двойника по фамилии Генсбар. Похоже на то, как писатель Глеб Иванович Успенский, сойдя с ума, решил, что состоит из двух персон – одного звали Глеб, другого Иванович. Система двойных стандартов – вот, что интересно в Генсбуре. Будучи несомненным профессионалом, он любил играть в шарлатана. Человек, чей протест обыкновенно не выходил за рамки ритуального гусарства (прилюдно спалить купюру), неожиданно мог скорчить из себя музыканта-общественника, переделать «Марсельезу» в марш несогласных. Ретроград и прогрессист, лирик и срамник – большая печаль в песнях сочеталась пополам с не менее грандиозным мудизмом (см. его классический «Реквием по мудаку»). Даже по времени непонятно, куда его записать, слишком много эпох в его записной книжке – то Виан, то свингующее Соединенное Королевство, то панки, то негры. Он, Генсбур, Цоя пережил, вдумайтесь в этот факт.

Эта двоякость в конце концов сыграла с ним дурную шутку – из-за нее он теперь как устаревшая навигационная карта. Благодаря наглядности (не путать с театральностью!) собственного творчества, он не забронзовел, но скорее замаслился (кстати, лучшее изображение Генсбура я видел в лобби одной нормандской гостиницы – на картине он сидит на лавке и кормит голубей, хотя больше похоже, что травит, как в песне Тома Лерера).

Сам я ознакомился с Генсбуром уже после его смерти. L’Homme Au Tete De Choux – так называлась первая песня, которую я услышал. Темная сага на дописке к Les Negresses Vertes. Я списал ее в начале 92 года у однокурсницы, а она в свою очередь почерпнула Генсбура из радиопередач на волне RFI. Мне она тогда показалась не песней, а музыкально-литературной постановкой. Помню, что меня поразило удивительно выразительное равнодушие, управляющее его голосом. Примерно тогда я же купил русскую пиратскую пластинку T. Rex, где название песни Dandy In The Underworld было удивительным образом переведено как «Щеголь на дне». с тех пор Генсбур остался для меня таким щеголем на дне. От него исходило какое-то, выражаясь словами Достоевского, цивилизующее влияние – я тогда учил французский язык, и это слушание было сродни внеклассному чтению. И подобно тому, как я не выучил французский, так и Генсбур остался чем-то… полуобнаженным, что ли. В нем есть какой-то блуждающий огонек, который не до конца постижим. Тогда его трудно было распознать в силу неосведомленности, сейчас – наоборот, из-за навязчивой информированности. Я и сам приложил руку к этой навязчивости, накатав на заре нулевых в «Афише» чуть не десятиполосный трактат на тему «Генсбур и все развлечения Москвы». Ни к чему хорошему такие штуки, как правило, не приводят. Например, я тогда написал, что мол Скляр затевает генсбуровский трибьют (действительно что-то такое намечалось), да только у него ничего не вышло, и поделом. Этим бессильным наездом я добился, однако, прямо противоположного эффекта. Организаторы фестиваля генсбуровских фильмов, к которому собственно и был приурочен материал, углядели в тексте знакомую фамилию и немедленно пригласили Скляра ведущим церемонии.

В магазине «Трансильвания» в то время продавался дорогостоящий «куб» – коробка генсбуровских пластинок стоимостью пятьсот долларов. Потом куб пережил апгрейд, разросся до семнадцати дисков, превратился в параллелепипед и существенно подорожал. Но в начале нулевых, на пике здешней популярности Генсбура, хорошо шел именно куб. И вот однажды очередной мой приятель, влюбившись, пришел за кубом. Боря Симонов, хозяин «Трансильвании», выслушал просьбу, выполнил ее, спокойно подождал, пока деньги перекочуют в кассу, после чего с ласковым недоумением поинтересовался: «На хуй это тебе?». Причем ударение равномерно распределялось между «это» и «тебе».

В классических предисловиях принято было что-нибудь советовать человеку, взявшему в руки книгу. Придерживаясь этой традиции, я рекомендую читателю стереть с образа С. Г. случайные черты (объятия Бардо, туфли «репетто» и прочее moi-non-plus), смыть со стен дома на рю де Верней убогие граффити; забыть всю эту пошлую мишурную канитель, которая, чего доброго, заставит сгоряча сделать вывод, что Генсбур – это такой Скляр вчера. И постараться не лукавя ответить самому себе на вопрос: «На хуй это тебе?». И правильно распределить ударения.

Максим Семеляк

Предисловие

Мысль написать «Евгения Соколова» пришла Сержу в ту пору, когда мы жили на улице Вермей, недалеко от Школы медицины. Это было очень удачно, потому что в сказке говорится о персонаже, которого весь Париж принимает за художника, тогда как на самом деле писать свои полотна – «газограммы» – он может только с помощью громкого пуканья. Весь бомонд объявил его гением – для Сержа это было прекрасной возможностью показать снобизм светской публики. И то, что Школа медицины была рядом, очень ему помогало: там он черпал истории абсолютно невероятные. Был, например, один тип, которого оперировали по поводу геморроя лет сто назад (здесь раздается лай нашего бульдога Доры), – я представляю себе эту операцию как урок анатомии у Рембрандта: все склонились над распростертым телом – и в то время, как врачи им занимались, он издал оглушительный звук и выпустил такой порыв ветра, что лопнул операционный стол и все окружающие оказались забрызганы экскрементами. Этот случай подсказал Сержу, как окончить книгу. Кроме того, он узнал там много интересного о том, от какой пищи сильнее всего пучит желудок. Вся «гениальность» Соколова проистекает из его болезни, поэтому он и старается есть побольше бобов и всякой такой еды, которая вызывает усиленное брожение в желудке, тем самым помогая ему «творить». Есть в книге и история его любви к маленькой девочке, в Швейцарии, где он взялся исполнить заказ: разрисовать стены холла с бассейном на одной вилле – на него, как на великого художника, большой спрос, и он получает заказы – и Абигайль (кстати, это имя старшей из моих двоюродных сестер…) тоже в него влюбляется. Она глухонемая, и не слышит его пуканья. Между ними возникают отношения, а в неприятных запахах он обвиняет свою собаку, которая всегда при нем. У нас жил бультерьер по кличке Нана, у нее был такой же недостаток, как и у бульдогов: она беспрерывно пукала. Отсюда у Сержа и возникла идея с собакой в книге; когда Нана портила воздух, все говорили: «Какая гадость!», но когда это делал кто-то из нас, мы тоже предпочитали все сваливать на ни в чем неповинное животное. То же самое делает и Соколов, заведя себе бультерьера – такого же, как был у Сержа, – и когда история с Абигайль заканчивается неудачно, он хочет покончить с собой, понимая, что он, в сущности, обыкновенный обманщик. Он решает отравиться газом, засунув трубку себе в зад и выведя другой конец под маску противогаза, а во время похорон последним прощальным жестом по отношению к пришедшим с ним проститься становится взрыв в сундуке мертвеца (=гроб…), произошедший в тот момент, когда его уже начинают закапывать. Я прекрасно помню, что когда Серж прочел мне свою книгу, он сказал: «Понимаешь, мне здесь очень важен стиль, я написал ее на классическом французском, так, как написал бы Бенжамен Констан». В романе нет грубых слов, наоборот, там множество научных терминов, к которым я не очень привыкла. Он хотел отдать книгу только в Gallimard, и чтобы были три красных буквы NRF (Nouvelle Revue Française – «Новое французское обозрение», издающийся Gallimard литературный журнал, где печатались лучшие французские авторы – прим. перев. ); конечно, это тоже снобизм, но в то же время и признак уважения к тому, что он делает, тем более, что в ту пору L’Homme à tête de chou («Человек с кочаном капусты вместо головы») и Melody Nelson еще не получили золотого диска. Серж был очень горд, когда Gallimard согласился, хотя, я думаю, они продали не много экземпляров: тех, кто прочел «Евгения Соколова», довольно мало. В Charlotte for Ever («Шарлотта навсегда»), фильме, который Серж снял о нашей дочери, он играет роль мошенника; это не случайность, что и в книге, и в фильме он разоблачает таких людей; мне кажется, что в романе речь идет о том, что Серж думал о самом себе: да, он блестящий рассказчик, ловко играет словами, у него к этому особый дар, даже талант, но в конечном итоге, это мало что стоит. Поэтому для меня в «Евгении Соколове» есть что-то, что меня глубоко трогает; да, разумеется, история забавная, хотя, в общем-то, и не очень; скорее это возможность натянуть нос, заморочить голову всем этим людям, особенно в среде художников, на всех этих выставках, где публика с ума сходит, «О, как красиво!», а ведь на самом деле это всего лишь пуканье! у Сержа была картина с великолепным названием «Очень плохие новости на звездном небосклоне», написанная Паулем Клее; он ведь прекрасно разбирался в живописи, учился в Школе изящных искусств и мечтал стать настоящим художником, но в то же время понимал, что его картины не то, чтобы совсем плохие, но что это не Бэкон, а значит, продолжать не стоит. И он все уничтожил. Но давняя мечта стать художником и желание посмеяться над этими персонажами с модных тусовок, над светской публикой и подтолкнуло к написанию Евгения Соколова. И эта манера убивать себя, травить собственными газами, это просто форма ненависти к самому себе, и она опять-таки возвращает нас к герою книги. При этом роман написан вовсе не грубым языком, ведь Серж любил такие книги, как «Мадам Бовари» и «Адольф» Бенжамена Констана. В ту пору он не знал великого пианиста Соколова (теперь, когда я хожу на его концерты, я нахожу это совпадение забавным), но он непременно хотел, чтобы у героя было русское имя, как у него самого. Думаю, что в каком-то смысле, пусть не явно, но под именем героя он выводил самого себя.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.