Велосипеды

Матюхин Александр Александрович

Жанр: Современная проза  Проза    2012 год   Автор: Матюхин Александр Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Александр Александрович Матюхин

Велосипеды

Артем вышел из палатки, в колючий от холода весенний воздух, неторопливо пересек плац, свернул на тропинку в сторону блокпоста.

До общего подъема оставалось полчаса. Серое утро было наполнено туманом, низкими облаками. Зябкая ранняя весна бодрила, а поздний рассвет удивительным образом совпадал с внутренним состоянием Артема: был тяжелый, смутный и неторопливый.

У блокпоста, сидя на лавочке, дежурил сержант Мартынюк, пожилой контрактник, лысоватый, с блестящей сединой на висках, в круглых неуклюжих очках на горбатом носу. Мартынюк листал глянцевый журнал, популярный в армии "СпидИнфо".

Мартынюк жил под Пятигорском, в какой-то крохотной деревушке. Держал шесть коров и десяток кур. К двухтысячному году вырастил двоих сыновей и отметил двадцать пять лет супружеской жизни. О жене рассказывал с теплотой, показывал фотографию в кошельке. Очень скучал.

— Мартынюк, — сказал Артем негромко, — Доброе утро. Дашь сигаретку?

Сержант, не поднимая головы, выудил из нагрудного кармана пачку "Примы-Ростов", протянул.

— Чего не спится?

— Дел много.

— Дел у него много, — усмехнулся Мартынюк. — Какие у тебя могут здесь быть дела? Скажи просто — не спится.

— Пусть будет так, — Артем закурил, поглядывая на дорогу за блокпостом.

Хотя, какая там дорога… две грязные колеи в рыжей траве. Вихляют, тянутся к опушке, исчезают внизу — с одной стороны обвал, заросший ягодными кустами, с другой — ромашки. А дальше густой лес, обнажил изумрудные апрельские листья, нарастил, значит, шапки на целый год.

Очень хотелось, чтобы на горизонте возник вдруг автомобиль и поехал, дребезжа и подпрыгивая в сторону блокпоста. Старый знакомый "Уазик", проехавший мимо чеченского аула за лесом, забравший конвертики, открыточки, бандерольки… но вместо этого над макушками деревьев показался краешек бордового солнца.

— Почту ждешь? — догадался Мартынюк. — Рановато, знаешь? Еще час, как минимум.

Почту привозили раз в две недели. Иногда — опаздывали на пару дней. Но не сегодня. Не надо сегодня опаздывать, пожалуйста.

— А я ничего не жду. Попросил не писать. Вот почитаешь, как им там живется, а потом весь день ходишь и переживаешь. Гложет в душе, ест заживо тоска-то, — вздохнул Мартынюк, после недолгого молчания. Чиркнул спичкой, закуривая. — У меня отпуск через два месяца. Ох, дотерпеть бы.

— А приехал тогда зачем? — спросил Артем.

— А как еще зарабатывать? Ты знаешь способ? Вот и я не знаю. Бог мозгов не дал, чтобы в университет куда поступить, а сейчас что? Охранником? Сторожем? Не, спасибо, люди дорогие, не хочу. А так хоть квартиру обещают по выслуге лет… В командировке, вон, суточные идут, боевые. Старшему на свадьбу уже отложили. Младшему в университет, будь он неладен… И престиж, престижь, солдат, не пропьешь. Жена гордится…

Мартынюк притоптал окурок носком ботинка.

У Артема зачесалась шея. Не первый день грызло отчаянное желание искупаться — в ванной, в горячей воде, отодрать от себя налипшую за год грязь, пыль, а главное — чувство отчаяния и тоски по дому. Но в части было всего две душевые кабинки, из которых одна предназначалась офицерам — добротная, деревянная, с утеплителем и с горячей водой — а вторая для солдат срочной службы и контрактников, где всегда дул ветер сквозь щели в плохо подогнанном шифере, а под ногами мялась и скользила мокрая холодная трава. Горячей воды все равно на всех не хватало, приходилось вытаскивать баки под солнце, ждать целый день, пока нагреется, потом быстро мыться по очереди (не больше двух-трех минут), стиснув зубы и проклиная все на свете. Когда уже это закончится? Неизвестно…

Докурив, Артем направился к полевой кухне. За палаткой на сорок человек (хотя никогда столько военных здесь не было), лежали сохнущие под брезентом дрова. Артем взял топор и начал рубить их на два и на четыре, аккуратно складывая. Вообще-то, это была работа хлебореза, рыжеволосого армянина Акопа. Но он еще дрых около печки в палатке, и вряд ли бы проснулся в ближайшие полчаса.

Через полчаса на поляну вышла Яна: большая, добрая женщина, чеченка по национальности. Она работала поваром. Четыре года назад вышла замуж за русского офицера, уехала в Новосибирск, но с началом войны вернулась обратно. Муж воевал где-то под Грозным, а Яна, выходит, кормила русских солдатиков сытной кашей с маслом. Какая у нее была жизнь в Новосибирске, что потянуло ее на родину, в войну, следом за мужем — неизвестно, но, в принципе, понятно.

— Разошелся! — буркнула Яна, уперев руки в бока. — С днем рождения, блин!

Она была не только большой, но и громкой, как говорят — мужеподобной. Крепкие большие руки, круглое лицо, черные брови и крохотные усы над верхней губой. Яна давно никого не стеснялась, тем более срочников. Они были для нее "найденышами" и "подкидышами" — малолетками, которых непонятно как занесло на эту не нужную никому войну. Яна подкармливала самых худых, заставляла работать самых ленивых и дружила с теми, кто был ей особенно симпатичен — как по внешности, так и по характеру. С офицерами Яна почти не общалась, разве что по делу, но все они ее уважали и старались чем надо — помочь.

Артем обнаружил, что попал в друзья к Яне случайно. Виной всему был Акоп, который прочно засел в хлеборезке, охмурил Яну армянской своей любезностью и болтливостью, а заодно таскал Артема по вечерам в палатку, пить чай и болтать о жизни. За чаем и дни пролетали быстрее, и ночи казались не такими тоскливыми. Яна иногда привозила из аула спирт, крепко разбавляла его какао с молоком и разливала по кружкам, со словами: "Ну, ребятки, за жизнь!". Понятно было, что жизнь у Яны совсем другая, нежели у срочников, что она знала и видела намного больше, чем все они, малолетние, вместе взятые. И с каждым глотком Яна становилась все молчаливее и задумчивее, складывала большие мозолистые ладони на коленях, опускала голову и поглядывала на говоривших исподлобья, словно запоминала, вслушивалась, словно хотела заглушить чужими голосами что-то свое, внутреннее.

Как-то раз, когда проезжавший в коленное дембель хвалился боевым ранением — свежим шрамом под коленкой, уже почти затянувшимся, Яна, пригубившая вторую кружку спирта, внезапно сказала:

— Эх, ребята, не видели вы войны.

— Как же не видели, — усмехнулся дембель, разогретый грядущим увольнением и алкоголем, — Все мы видели. Год по Чечне ползал, чехов давил. Была бы моя воля — всех бы раздавил, честное слово! Звери они, звери!

И тогда Яна, не поднимая головы, вскинула руку и влепила дембелю звонкую пощечину. Дембель опрокинулся с табуретки на землю, вскочил, выкатил глаза, но тут уже поднялись тихо Акоп и Артем, а за ними и еще двое ребят из дежурки по столовой. Артему ясно было, что Яна права, а дембель — нет. Но вот в чем заключалась эта правда, почему именно так, а не наоборот?.. Артем еще долго размышлял над этим, долго не спал в ту ночь…

— Двадцать пять лет — это срок! — продолжила Яна, звонко оббивая половник о край столитровой кастрюли. — Мяса хочешь вечером? Настоящего, жареного. Ты не стесняйся, говори. Я приготовлю, если что.

Мясо было в дефиците. Вернее, в суп или, скажем, в кашу его добавляли, но чтобы сочный, жареный кусок… Приезжающие иногда из глубин Чечни срочники удивлялись — собак у вас полно, а мяса нет. Но здесь, в крохотной и мирной воинской части мысль об убийстве собак была такой же дикой, как и мысль об убийстве человека. Иногда офицеры привозили из аула говядину, просили Яну приготовить шашлык или просто пожарить, и Яна честно отщипывала кусок, за работу, и потом угощала вечером срочников, особенно самых худых и поэтому, как ей казалось, несчастных.

— Спасибо? — Артем вонзил лезвие топора в очередное полено. — Но я как-то, наверное, так…

— Не стесняйся, понял? — Яна набрала колотых дров и отнесла их к полевой печке.

Вскоре появились два заспанных рядовых, из суточного наряда. Яна усадила их возле старой и грязной ванны, которая была наполнена до краев картошкой, свеклой и луком. За полтора часа до завтрака рядовым предстояло начистить несколько ведер овощей — стандартный практикум молодого бойца. Ванна была символом начала службы (хотя каждый здесь прослужил не меньше полугода). Ванна никогда не пустела. Заканчивалась картошка — насыпали морковку. Уходила морковка — поспевала рыба на ужин. Давно ходила шутка: пока не натер мозоли за чисткой овощей — не поймешь, что такое воинский долг. Наряд в столовую считался боевым крещением. Особенно здесь, в тишине забытых миром гор, где и не стреляли никогда, а о войне напоминал только стрекот вертолетов над головой.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.