Егоркин разъезд

Супрун Иван Федосеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Егоркин разъезд (Супрун Иван)

ЕГОРКИНА РОДИНА

Железнодорожный разъезд Лагунок стоял посреди равнины, покрытой мшистыми лишаями, грязными ранками-лужицами да реденьким чахлым кустарником. Рельсы уходили вдаль, до самого неба, как туго натянутые струны.

Егоркиной матери, Анисье Петровне, очень не нравилась такая местность, и она, упоминая господа бога и охая, говорила:

— Проклятущий край, и мы тут все не человеки, а лягушки.

— Зато легко добираться до бога, — отвечал, улыбаясь, Егоркин отец, Тимофей Иванович. — Другим людям, чтобы побывать у него в гостях, надо кружить, взбираться на горы, через леса продираться, а нам, лагунковцам, удобно: иди но шпалам все прямо да прямо — и вот оно, небо.

— Не мели чего не следует, — сердилась мать. — Не можешь подать прошения, чтобы перевели отсюда.

— А куда переводиться-то?

— На другой разъезд — вот куда.

— На такой же или на иной какой?

— Да зачем проситься в этакую же трясину? Аль белый свет клином сошелся? Аль нет на нем мест, где и лес настоящий растет и реки текут, и нет этих окаянных лягушек и комаров?

— Как не быть, есть, — соглашался отец.

— Вот и просись туда. Так прямо и требуй: отработал, мол, я в этой хляби десять лет, а теперь хочу переехать в лучшую местность.

— Так прямо и требовать?

— А то как же? Потом вот еще что можно указать…

И мать начинала давать всякие советы.

Отец так внимательно слушал и усердно поддакивал, что казалось — как только она окончит свои наставления, он сразу же вскочит на ноги и помчится на станцию писать просьбу.

Но так только казалось.

Однажды, терпеливо выслушав мать, отец поинтересовался:

— А тебе какой лес нужен: сосновый, березовый или, может быть, яблоневый?

В другой раз он, с самым серьезным видом, просил у матери ответа:

— Соглашаться или нет, если на том месте, куда нам скажут переезжать, будет не речка, а озеро или море?

А еще как-то сказал:

— Говоришь ты красиво, но вот одного я никак не могу понять, что делать с людьми, которые служат и живут на тех хороших местах, куда мы будем проситься. Уж не перевести ли их на наше место?

После каждого такого ехидного вопроса мать умолкала, а отец вразумлял:

— Пойми и запомни: прошение о переводе на новое, лучшее место подают не на простой, а на золотой бумаге — нужна добрая взятка. А у нас с тобой — ни грошика. Так что успокойся и терпи.

На разъезде, кроме служебного здания — станции, стояли две казармы, путевая будка и длинный-предлинный, врытый наполовину в землю, барак.

В той части служебного здания, которая примыкала к перрону, находились дежурная комната, маленький кабинетик начальника, небольшой пассажирский зал и крохотная кладовочка. В кладовочке ничего не хранилось, в ней ютился одинокий старичок, станционный сторож Платон Назарович. В другой половине здания проживала семья начальника разъезда Павловского.

Казармы располагались на другой стороне линии наискосок от станции. В одной из них размещалось «высшее сословие» — дежурные по станции и дорожный мастер, а в другой квартировало «среднее сословие» — стрелочники.

Будка находилась около входных стрелок. Занимал ее путевой сторож Порфирий Лукич с женой Авдотьей Васильевной — Егоркиной крестной.

Длинный-предлинный барак тянулся рядом с казармой «среднего сословия», а заселяли его путейские рабочие.

Егоркин отец, Тимофей Иванович Климов, работал стрелочником, а поэтому и жил с семьей там, где ему было положено, — в казарме «среднего сословия». Небольшая комната, узенький коридорчик и тесная, как сруб колодца, кладовочка — вот и вся квартира.

ЖИВАЯ ЛЕСЕНКА

Семья у Климова была большая. За двенадцатилетней дочерью Феней выступала целая шеренга мальчишек: Егорка, Мишка, Ванька, Петька, Сережка.

Авдотья Васильевна и Порфирий Лукич, да и другие знакомые, бывая у Климовых, почти всегда заводили разговор о том, как, должно быть, трудно кормить, одевать да обхаживать этакую ораву.

— Не приведи господи, — тяжело вздыхала Анисья Петровна.

Тимофей же Иванович отвечал просто:

— Не легко.

Особенно усердно донимала Анисью Петровну Авдотья Васильевна. Всю климовскую ораву она называла «живой лесенкой», и как только переступала порог, так сразу же начинала:

— «Ступеньки» все здоровы?

Здоровы ли были «ступеньки» или какая-либо из них прихворнула, Авдотья Васильевна не изменяла своей привычке — она усаживалась посредине избы и, покачивая головой, принималась приговаривать:

— И господи ты боже мой! Посмотрю я на вас, и аж сердце кровью обливается, ведь мал-мала меньше…

Егорка не любил слушать крестную — от ее речей на душе становилось нудно, тоскливо — и обычно после слов «мал-мала меньше» старался улизнуть на улицу или заняться какими-нибудь интересными делами дома, но однажды все же решил выслушать ее до конца. Такое желание у него появилось потому, что после предыдущего крестниного посещения между отцом и матерью произошел интересный разговор.

— Не пойму, чего это кума зачастила к тебе с горькими словами, ноет и ноет? — сказал отец.

— Да и мне тоже что-то чудно. Раньше, бывало, хотя она и говорила, но не так как-то, а теперь из-под самого сердца достает; и все про детей, все про детей, — ответила мать и, помолчав немного, добавила: сочувствует…

— Так-то оно так, да уж больно старательно она сочувствует. Как будто мы погибаем. Не люблю я этого.

— А что поделаешь? Не накину же я платок на ее роток?

— А ты попробуй накинь.

— Что же это я так прямо и должна ей сказать: «Не говори ты, кума, таких слов». Или, может, так: «Уходи-ка ты домой, кума».

— Не так.

— А как?

— А вот так. Она примется причитать над тобой, а ты начинай причитать над ней.

— Она горюет надо мной из-за того, что у нас много ребятишек, а мне над ней горевать не из-за чего: ребятишек-то у них нет.

— Вот из-за того, что у них нет ребятишек, ты и погорюй.

— Раз богу не было угодно дать им детей, зачем же ее-то расстраивать.

— Ее расстраивать нельзя, а тебя можно?

— Ладно, чего уж там, — замялась мать.

— Не ладно. Придет вот, я сам с ней побеседую.

С чего началась беседа, Егорка не слышал. Он прибежал с улицы уже тогда, когда крестная сидела на своем обычном месте посередине избы и говорила:

— Да чего уж там… По этой живой лесенке вы скоро спуститесь на самое дно.

Егорка быстро взобрался на нары, привалился спиной к стене и притих.

— По лесенкам не только спускаются, но и поднимаются, — заметил отец.

— Подниметесь до нищенской сумы.

— И тогда все равно выгода будет на нашей стороне — отшучивался отец. — Вы с кумом принесете два куска, а мы восемь.

Крестная будто не расслышала отцовских слов. Наклонив голову набок, она продолжала:

— Обужи нет, одежи нет, да ведь и жить-то по-человечески негде — теснота.

— Про обужу с одежой ты правильно говоришь — их нет, — согласился отец, — а вот насчет простору ошибаешься: мест хватает всем.

— Да уж где там, — махнула рукой крестная. — Подрастут вот еще немножко, тогда узнаешь, хватает или не хватает. Сейчас у вас у всех тела сжимаются, а тогда будут сжиматься и тела и души.

— Хорошую душу теснота не испортит.

— Испортит, да еще как.

— А вот и нет, — доказывал отец. — Возьми, к примеру, пчел или муравьев. Ни одно насекомое не живет в такой тесноте, как они. А польза? Пчелы собирают мед, муравьи лечебный спирт дают, а вот всякие «просторные» комары, мошки да мухи только и знают, что высматривают, из кого бы крови попить да где бы нагадить.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.