Пленник волчьей стаи

Пшонкин Юрий Александрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Пленник волчьей стаи (Пшонкин Юрий)

ПРОЛОГ

Если кому-нибудь эта история покажется невероятной, не стану разубеждать. Я и сам удивился, когда услышал ее от старого чукчи-оленевода.

…Из поселка Хаилино, что просторно расположился на берегу серебристой неглубокой реки Тылга-ваям, притока большой реки Вывенки, на моторной лодке отправился я как-то с давнишним моим знакомым, совхозным плотником Виктором, посмотреть, как идет рыбалка.

Хаилино находится недалеко от границы с Чукоткой. Потому-то почти половина местных жителей в этом добротном, уютном поселке Корякин — чукчи. За ними по численности идут коряки, потом эвены. Это из местных. А вообще-то в Хаилине, как и во всех поселках Камчатки, людей откуда только не встретишь: русские, украинцы, татары, дагестанцы, чуваши, корейцы. Виктор, например, попал сюда из Смоленска. Плотничал в Хаилине уже десятый год. Крепко врос в корякский поселок смолянин: женился на чукчанке, двух черноглазеньких дочек заимел. По-чукотски свободно разговаривал, по-корякски понимал.

Из Тылга-ваям мы довольно скоро вошли в широкую быструю Вывенку и покатили дальше, вниз. Был уже вечер, часов десять, но в этих краях в июне стоят белые ночи, и потому светило солнце и в лесу вовсю гомонили, щебетали птицы. В небе парили орланы, высматривая добычу, низко над водой носились тяжелые морские чайки, пикируя за мелкой рыбешкой. Морских чаек здесь летом много. Беренгово море недалеко — километров сто напрямую от этих мест. В протоках и заводях то и дело примечали мы уток с выводками. Иногда в кустах мелькала рыжая линялая шубка лисицы…

К реке, подчас непролазной стеной, подступали кустарники — заросли жимолости, смородины, тальника. Местами лес редел, и тогда открывались приманчивые лужайки-луговины. На многих таких лужайках стояли летние балаганы-домики. Около каждого балагана, а то и просто шалаша дымится костер. Целыми семьями жили хаилинцы в таких временных хибарах. Оно и понятно: разве усидишь в поселке, если рыба идет! (А как раз вверх по Вывенке, к нерестилищам, шел лосось.) Заслышав шум мотора, к реке первыми торопились ребятишки и собаки. За ними — не спеша — взрослые. Каждая семья хотела приветить гостя, накормить пахучей, янтарной ушицей. Виктор сбавлял газ, приветливо поднимал руку, здороваясь с хозяевами. Однако на их зазывные жесты только отмахивался с улыбкой; мол, некогда, спешу.

А ехали мы к его теще. Она с мужем тоже все лето жила на рыбалке. Хоть и знал я Виктора не первый год, гостевал у него раза три, но о теще своей он как-то не распространялся. Не видел я ее до сих пор.

Мотор равномерно урчал, лодка стремительно, легко вспарывала реку, оставляя за собой волновой клин. Иногда лес расступался, и тогда видны были далекие, в синей дымке, горы. Ах, как прекрасен и обворожителен Север летом! Тихо-тихо берет он душу в плен, и нет сил сопротивляться его объятиям. Смотришь-любуешься на буйство зелени, на живность разную, на белоснежные вершины далеких, подсиненных дымкой гор, и как-то не хочется думать, что есть где-то, далеко-далеко отсюда, шумные, суматошные города, в коих люди добровольно обрекают себя на беспокойное житие. Наверное, только здесь, на краю земли нашей, можно вдосталь напиться тишины, насладиться колдовским зелено-голубым безмолвием…

Мы миновали еще один кривун, иВиктор выключил двигатель — справа на лужайке показался небольшой добротный деревянный домик. За ним, у самого леса, — вешала, или юкольник: сараюшка «на курьих ножках» — на тоненьких столбиках. На перекладинах алели распластанные тушки рыбин. Солнце и ветер постепенно сушат, вялят тушки — будущую юколу, которую одинаково любят и люди, и собаки.

Навстречу нам выбежали четыре здоровенных серых пса. Они сначала яростно залаяли, но едва Виктор спрыгнул на берег с якорем в руке, как собаки сразу притихли, подошли к лодке, с явным интересом рассматривая меня.

В дверях домика показалась пожилая, но еще не очень старая чукчанка в ситцевом платье, шерстяной вылинявшей кофте. На ногах — резиновые сапоги, на голове — белый платок с малиновыми цветами. Лицо круглое, румяное.

— Мэй! [1] — махнул рукой Виктор.

— Мэй, — улыбнулась теща. — Почему внучек не привез? — спросила она, а сама на меня посмотрела.

— Завтра привезу, — сказал Виктор и с силой воткнул якорь в землю. — Но я вот гостя из города пригласил.

— Гость — хорошо. Проходите, — пригласила хозяйка и вернулась в дом.

— Сам срубил, — горделиво сообщил Виктор, обходя со мною домик и юкольник. — Отличная дача! Никакого Черного моря не надо. — Он обвел рукой лужайку, реку. — Рыбы, икры — сколько хочешь, ягод разных, грибов — хоть комбайнами обирай. А утей, гусей… Ну куда от такой благодати ехать, скажи, а?!

Мы вошли в дом. Срезу бросилась в глаза чистота, опрятность. Пол был выкрашен желтоватой масляной краской, подоконники — белой. Вдоль стен стояли две деревянные кровати. Посредине стол. И кровати, и стол, судя по всему, смастерил Виктор. Смастерил искусно, с выдумкой. Но меня больше всего поразил камин. Настоящий, можно сказать, классический камин, отделанный диким камнем. Возле него стояли два старых, но еще крепких кресла, а на полу лежала большая шкура полярного волка.

— Ну как? — спросил Виктор. — Недурная домушка?

Я только руками развел.

Тут из проема смежной комнаты вышел старик в летней замшевой кухлянке, расшитой бисером. Я невольно вздрогнул: старик был могуч, но шел необычно — согнувшись, сильно подавшись вперед. Лицо крупное, цвета потускневшей бронзы, с тяжелыми скулами, морщинистое. С макушки стриженой головы свисал жиденький пучок длинных седых волос. На щеках, даже через бронзовый загар, проступали пунктиры татуировки. Северяне уже давно отказались от такого украшательства, и потому замысловатые узоры на лицах даже очень старых людей — нынче редкое явление. Старик был бос, что весьма удивило меня: я никогда не видел аборигенов без обуви. Да еще в таком почтенном возрасте. Он исподлобья взглянул на нас и молча присел у окна на кресло-чурбачок. В руках у него я увидел заготовку деревянного черпака и небольшой нож. Старик принялся остругивать заготовку, казалось, не обращая на нас никакого внимания. Будто мы вышли из его дома совсем недавно иснова вернулись. Я невольно задержал взгляд на его руках. О, это были великолепные руки! Огромные, перевитые набухшими венами, темные. Не руки, а корневище старого усохшего кедрача. Даже сидя старик был внушителен. Я откровенно любовался им. До сих пор не встречал среди аборигенов Камчатки таких великанов. Они ведь, северяне, не очень рослые. Особенно кто постарше. А тут — богатырь, хоть и согнутый пополам то ли годами, то ли болезнью какой.

Виктор подошел к старику, что-то тихо сказал ему по-чукотски. Старик, не подняв головы, не отрываясь от работы, кивнул.

— Пошли сети посмотрим, — предложил Виктор. — Пока теща для ухи картошки начистит, мы и сплавимся. Сеть рядом, мигом обернемся.

Мы вышли. Сойдя с крылечка, я невольно оглянулся на дверь.

— Что, занятный старик? — догадался Виктор о моей думке.

— Очень. Кто это?

Виктор засмеялся.

— Тесть мой.

Заметив на моем лице изумление, он засмеялся громче.

— Да не-е, он не родной отец моей Любахи. Отчим её, можно сказать. Моя теща — у него уже третья жена. А вот угадай, сколько ему лет?

— Лет под семьдесят, не меньше, — попытался отгадать я возраст старика-великана.

Виктор снова засмеялся:

— А восемьдесят два не хочешь?

— Сколько-сколько?

— По паспорту этому патриарху восемьдесят два года. А теще моей сорок пять. Понял, какие чудеса в наших краях случаются? Занятный старик — он и зимой редко торбаса [2] обувает. По снегу около дома может часами босым ходить.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.