Персонных дел мастер

Десятсков Станислав Германович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Персонных дел мастер (Десятсков Станислав)

Annotation

Роман Станислава Десятникова является трилогией, две первые части которой вышли в Лениздате в 1986 году. В центре повествования - история Северной войны, перипетии сложной дипломатической борьбы, которую вели Петр I и русская дипломатия. На этом фоне автор рассказывает о судьбах двух братьев - Никиты и Романа Корневых.

Персонных дел мастер

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть первая ТАЙНОЕ ПОСОЛЬСТВО

глава первая. Новгородские изографы . . . .

глава вторая. Запроданный полк........

глава третья. Тайное посольство........

Часть вторая В ЧАС ПОЛТАВЫ

глава первая. Перед нашествием........

глава вторая. Первые баталии.........

глава третья. Лесное...............

глава четвертая. На Украине.........

глава пятая. Московский новосел........

глава шестая. Полтава..............

Часть третья ПАНСИОНЕР ПЕТРА ВЕЛИКОГО

глава первая. Прутский поход..........

глава вторая. Гангут...............

глава третья. Мастер в Европе........

С.Десятков

Персонных дел мастер

Роман-трилогия

Художник О. Ю. ЯХНИН Редактор Н. Г. НА АН

152-90

4702010201 — 170 М171 (ОН) 9(1

IS UN 5-289-00628

Первая часть

Тайное посольство

НОВГОРОДСКИЕ ИЗОГРАФЫ

Гонимое теплым ветром-шелоником дождевое облачко набежало на Торговую сторону, погасило солнечный свет в окнах-мигалках покосившихся деревянных изб и уплыло было в сторону Синего луга, да словно зацепилось за Спаса на Ильине, стало на якорь,— и хлынул долгожданный светлый дождь на сады и рассохшиеся от жары крыши древнего Новгорода. Запрыгали босоногие мальчишки по заросшим мягкой травой тихим улицам, певчими птицами защелкали их звонкие голоса: «Дождик, дождик, перестань! Я поеду во Рязань! Богу молиться, Христу поклониться!»

Токмо из Господина Великого Новгорода ехать на богомолье в Рязань в 1704 году никакой нужды не было: едва ли не из каждого проулка выглядывали, словно шлемы воинов Александра Невского, купола новгородских церквей.

— Шабаш, ребята! Послужили господу — ублагостим чрево свое! — Кирилыч, свежий дородный мужик, похожий на большой белый пень, первым шагнул из церкви.

— Силен в тебе бес, Кирилыч, и ненасытен! Ох, ненасытен! — с верхних лесов, что стояли под самым куполом, весело рассмеялся старший артельщик дедушка Изот, но спорить с Кирилычем воздержался: солнце все одно закрыло облако, и сразу потускнели настенные росписи и иконостас, а старый изограф знал, что краску лучше всего класть по солнечному лучу. И по тому, как дед запел бодрым голосом свою любимую песню: «Ах, кабы на цветы да не морозы, и зимой бы цветы расцветали», — все поняли: работе и в самом деле шабаш! С хоров раздался звонкий перестук сапог, и на вольный воздух из темноты церкви выскочили младшие артельщики, любимые внуки деда Изота — Никита и Ромка.

— Благодать-то какая! — Старший, Никита, остановился на высоком крыльце и обвел руками, точно замыкая в круг, и казавшиеся темно-синими под дождем бескрайние пойменные луга, и седой Волхов, издали похожий на широкое озеро, и темно-красные стены Детинца, словно щиты сдвинутые дождем друг к другу над водами Волхова, и маячившее за городским валом и лугами сельцо Волотово, где, по преданию, проживал в оны годы князь Гостомысл.

— Эх! Хороши после дождя огурчики с грядки! — мечтательно произнес Кирилыч, раскладывая под навесом на чистом полотенце нехитрую снедь: пышный каравай домашнего хлеба, зеленый лучок, жбан с квасом.

— Да я мигом в поповский огород за огурчиками, в два счета обернусь! Айда, Никита! — Ромка словно и не доводился погодком старшему брату: Никита и в 18 лет отрок, высокий, белоголовый, а Ромка вылитый цыган — ловкий крепыш с вьющимися черными волосами и развеселыми вороватыми глазами. Дед Изот не раз отмечал, что, глядя в них, новгородские молодки враз как-то беспричинно глупели и, отвернувшись, прыскали в рукав.

— Я те сбегаю... — пообещал он на всякий случай внуку.— Пока краски не разотрешь, я те сбегаю! — Да куда там! Ромка все дедушкины угрозы почитал за ласку. Одно знал твердо: пока дед мурлыкает песню, он мягок яко воск. Недаром остальные новгородские изографы кличут дедушку певчим Изотом.

Ромка уже вихрем сорвался с крыльца, орлом перелетел через высокий плетень поповского огорода и был таков. «Нет, что ни говори, ежели старший в мать, младший непременно в отца. Бунтует в Ромке стрелецкая кровушка, ох бунтует!» Дед даже песню мурлыкать перестал: вспомнилась, должно, та широкая свадьба, которую покойный брат Николай устроил для своей любимой дочки Дуняши. Почитай, вся родня сошлась, даже деревенские заявились.

Еще бы, приглянулась Дуняша не местному новгородцу — выходила замуж за удалого стрелецкого десятника, залетного московского соколика! И кто знал, когда свадьбу играли, когда песни пели, что поджидает молодого стрельца не чин сотника в Стремянном полку, а царская плаха на Лобном месте. Свадьбу-то играли еще при царевне Софье, когда стрельцы в великой силе были, и никто не ведал, что подломится та сила, словно гнилая доска, и Дуняшу с двумя мальцами изгонят, как вдову казненного стрельца, с широкого замоскворецкого подворья, а двор тот отпишут на государя. Не знали, не ведали, в

Рождественской церковке и венчалися! А как узнали да спроведали!.. Николай-то, брательник деда Изота, к тому времени преставился, и в доме его всем заправляла старшая дочь Глафира. Та родную сестру и на порог не пустила: государевы, мол, ослушники. Да и прочая новгородская родня отвернулась, испугалась тяжелой царевой руки. Так и вышло, что только одинокий как перст дед Изот и принял Дуняшу с сиротами. Дуняша, правда, недолго и пожила — все скучала, должно, по срубленной на плахе буйной стрелецкой головушке. А деду Изоту хочешь не хочешь, а пришлось и дале жить: на руках-то двое сирот осталось, не по миру же их пускать. Так и на восьмой десяток завернул, дабы внуков приемных вырастить. Зато и подросли соколики! Дед с улыбкой обернулся к старшему, Никите, и улыбка у старика стала глубже и доверчивей.

— Что, милай, смотришь, аль красавицу выглядел? — спросил он его с той же лаской, с которой спрашивал когда-то любимую племянницу свою Дуняшу. Потому как если Ромка в отца, то Никита — вылитая Дуня, их, кор-невской, старинной новгородской породы.

— И впрямь, дедушка, красавица! Глянь-ко! — Вдали, над дымящимся после дождя лугом, всплыла, словно ее кто-то на руках приподнял, церковь Спаса на Ковалеве. И робко, совсем по-девичьи, переглянулась с нею Нередица. А за Волховом ответно заблистали купола Юрьева монастыря. Ну а за Юрьевым, каждому новгородцу то было ведомо, синело Ильмень-море, а там, далеко-далеко на юге, высился сказочный Царьград. Ведь по этим водам и проходил когда-то великий путь «из варяг в греки».

«Никак сам отец Амвросий к нам жалует, на труды наши, должно, воззреть решил батя! Эх, как бы он Ромку на грядках-то не словил!» — Кирилыч с досадой начал собирать обеденную снедь. И впрямь, от поповских хором, что чернели за огородом, выкатился круглый, как колобок, бородатый уличанский поп Амвросий и покатился к церкви меж грядками с огурцами и репой. По тому, как он налился кровью, грозно сопел и отдувался, ясно было, что отец Амвросий зело сердит и гневен. Не склонив головы на общий поклон и не дав обычного благословения, он, тяжко перепрыгивая через ступеньки, не взошел, а вбежал в храм и ринулся к главному иконостасу.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.