Журнал «Вокруг Света» №09 за 1986 год

Вокруг Света

Жанр: Газеты и журналы  Прочее    Автор: Вокруг Света   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Журнал «Вокруг Света» №09 за 1986 год ( Вокруг Света)

В двух шагах от начала земли

Еще не было ночей после длинного полярного дня, не зажигались в небе звезды, еще лебеди на озерах держались парами и поднимались на крыло, чтобы учить молодь не бояться неба. Лето было и по календарю, и по всем видимым приметам, а ветер нес снег. Он висел седыми космами над зеленой, с рыжим подпалом, тундрой, над лобастыми сопками-едомами, над широким устьем Большой Чукочьи, брал плотной облогой факторию, будто ставил кордон между этим затерявшимся в арктических пространствах станом и всем остальным миром.

Кочкин достал тертую меховую куртку, которую, впрочем, далеко и не прятал, нашел одежку потеплее для меня, и мы отправились смотреть, как переходят на броду реку оленьи стада. Самому Иннокентию Петровичу зрелище было не ново, и нагляделся, и намаялся он на этих переправах. Оленеводы, студеной земли дети, только на земле и чувствуют себя уверенно, а на воде — беда, идут ко дну камнем. Была у него даже задумка наладить здесь паром, совхозу, однако, затея показалась дорогой и зряшной. Верша по кочевью круг за год, всего раз переходят стада Большую Чукочью, стоит ли паром ставить?! И смеялись: дай Кочкину волю, он на фактории космодром начнет строить.

Олени подходили к воде сторожко, древние инстинкты выстраивали стадо в строгом порядке. Сначала дозорами выдвигались на берег матерые быки с ветвистыми кронами рогов, потом приближались к плесу мудрые и опытные матки, ловя трепетными ноздрями наплывающие с противоположной стороны запахи, и уже за матками, взяв в кольцо детей, шли оленухи. Пастухи гнали животных в реку, опускали на воду легкие лодки, нагружали их скарбом — спешили. Спешили оставить позади мелкую, но в крутой волне Большую Чукочью, а может, просто манила их фактория, первое на тысячеверстом маршруте жилье, хлеб-соль которой они помнили по прежнему быванию здесь, ценили, как дар судьбы за мытарства кочевой жизни... Старик Лебедев наверняка уже греет самовар, выложил янтарную юколу, а в гостевой комнате ждут мягкие кровати, белеет на стенке экран, и вдоль стены столько коробок с кинолентами, что хватит на несколько суток беспрерывного сеанса.

Отсюда, от переправы, окутанная снежной кисеей фактория казалась серыми копнами, поставленными косарями без особого тщания и порядка. Два больших строения, поднятые высоко на сваях, были собственно факторией и домом Лебедевых, первожителей этих мест. Николай Яковлевич и Анна Егоровна, по девичьей фамилии — Утельгина, поселились здесь году не то в сорок шестом, не то в сорок седьмом. Долгие годы прожили они уединенно и безвыездно, пока не пришла в тундру техника на гусеницах, на крыльях, на колесах. Однажды вертолетчики уговорили старика слетать в Черский, в райцентр. Николай Яковлевич вернулся потрясенный. На месте Нижних Крестов, тройки изб на колымском берегу, стоял многоэтажный город, а на колымском рейде, по его разумению, чернели океанские суда, в «Огнях Колымы» по вечерам играл оркестр, порхали между столиками официантки — все, как показывали в кино про далекую запредельную жизнь в теплых краях.

«Это, брат, волокита-а... Людей много, дышать нечем, шум — не уснешь...» — вспоминает он и по сей день, хотя прилетающие в Черский московским рейсом пассажиры поначалу не могут уснуть от звенящей густой тишины...

Между факторией, как по старинке называют здесь магазин для оленеводов и охотников, и домом Лебедевых — россыпь строений помельче. Мастерская, гараж, баня, склад, бочки с горючим, вездеход какой-то экспедиции, оставленный Кочкину до следующей весны под честное слово; пантосушилка, балок для гостей, или, как Иннокентий его величает,— отель, избушка самого Кочкина, невидимый глазу бревенчатый вертодром в два наката. И дальше, особняком, плоскокрышая и кособокая хатенка охотника Егора Суздалова, в которой он практически не бывает.

Чтобы составить всему этому хозяйству настоящую цену, сюда нужно не свалиться с неба, а пробиться через пустынные пределы Нижнеколымской тундры, справедливо называемой и гнилой, и гиблой, и озерной; пробиться на оленях или на любом наземном транспорте — верст под триста от ближайшего жилья. Несколько лет назад, холодной и такой густой апрельской ночью, что казалось, свет фар упирается в темень, как в стену, я пристал к Чукочье с мористой стороны. На двух «Уралах» мы везли горючее охотникам Слепцовым на мыс Большой Крестовый, избрав наиболее удобный и надежный путь — по замерзшему Восточно-Сибирскому морю.

Рейс был адский, мы отупели от тряски по застругам, по торосам, от дрожащего марева ледовой пустыни, однообразного и убаюкивающего, так что любое пристанище было бы нам раем. А тут Кочкин ошарашивал нас свежими салфетками, строгал на закуску чира, пока жарилась оленина, предлагал баньку и, между прочим, спрашивал у водителей, не нужно ль чего подварить, подремонтировать, потому как у него сносная мастерская — сварка, два станка, кузнечный горн... Словом, сражал нас Кочкин на каждом шагу, и белоснежным простыням я уже удивиться и обрадоваться был не в состоянии.

Но вот среди ночи, даже так — среди очень поздней ночи, когда мы, разомлевшие, попивали густой чай и слушали чукочанские были и небыли, вдруг зазвонил телефон.

Хозяин приосанился, лукаво поползла вверх бровь, поднял трубку.

— Кочкин слушает,— сказал он так, будто посреди Арктики, в двух шагах от берега Ледовитого океана и в сотнях километров от ближайшей телефонной станции, в избушке три на четыре, мог быть еще кто-нибудь другой. Не Кочкин.

Звонил Лебедев. Справлялся, не нужно ли чего. А следом за звонком вошел и сам, не в силах терпеть до утра, чтобы не повидаться с новыми людьми.

С Николая Яковлевича нужно было бы писать портрет. Смуглое лицо в глубоких, как надрезы, морщинах, орлиный нос, седые волосы торчат вихрами, мудрость долгих лет жизни и знание ее добрых и страшных секретов читается в зорких глазах, уже взятых в голубую каемку старостью. Беззубый, с окостеневшими деснами, старик охоч и порасспрашивать и порассказать. Да как рассказать! Николай Яковлевич пустился вспоминать годы двадцатые, тридцатые в этих краях, и подползавшую сонливость сдуло ветром. Иногда, правда, он сбивался с просторечного повествования и прямо-таки проповедовал по-книжному, а иногда ввертывал в рассказ такое мудреное слово, что впору было тянуться к словарю.

Гораздо позже я сообразил — абсолютно неграмотный, но с живым от природы умом, Николай Яковлевич впитал в себя монологи и реплики киногероев, благо киноустановка своя, лент много, и в полярную ночь их смотрят по десятку раз...

Иннокентий Петрович прямо цвел от нашего восторга стариком, а когда раздался стук в дверь — засиял. Через порог, как-то бочком, вошел человек в унтах, облезлой оленьей шапке-бескозырке, какие носят только по северам, кроем они напоминают летные шлемы времен бипланов, в отличном финском костюме, на лацкане которого позвякивало несколько знаков «Победитель социалистического соревнования».

Кочкин так его и представил — победитель, передовик, коренной житель тундры Егор Алексеевич Суздалов.

С пегими от седины волосами, веснушчатый, Егор быстро перехватил инициативу в разговоре; философствовал о смысле жизни, о судьбе охотника, туманно намекая на сочиняемые стихи и прозу на эту тему. Суздалов характерно шепелявил, безбожно путая шипящие со свистящими, что выдавало в нем русско-устинца. Было еще недавно такое удивительное, не похожее на другие селение на Индигирке — Русское Устье, где осели в прошлые века выходцы с русского Севера; язык их, законсервировавшийся в арктических пределах и сохранившийся поныне, приводил меня в благоговейный трепет — живая старина... В общем, это была ночь чудес, после которой, ясным утром, когда ало запылали под косым солнцем снега, у меня возникло ощущение, что эти места и этих людей я знаю всю жизнь.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.