Андрей, его шеф и одно великолепное увольнение. Жизнь в стиле антикорпоратив

Мухачев Андрей Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Андрей, его шеф и одно великолепное увольнение. Жизнь в стиле антикорпоратив (Мухачев Андрей)

Пролог

Раз. Сердце бьется со скоростью 200 ударов в минуту.

Два. В голове взрывается страх. Ощутимый, колкий, горячий. Растекается по венам, стягивает мышцы в упругие канаты. Предметы вокруг сходятся ужимками грустных клоунов.

Три. Спокойная улыбка. Самообладание. Не показать, что ты на самом деле сейчас почти в обмороке и ничего не видишь. Удержаться на стуле, пока они стебутся. Дрожь.

Четыре. Говорить тем же тоном, что и раньше. Прикрыть исчезнувшие зрачки ресницами, чтобы не пугать людей. Нащупать под столом диазепам, закинуть таблетки вместе с чаем.

Пять. Несколько глубоких вдохов. Кинуть монитор в окно. Шагнуть следом.

Халва и туалет

Я родился слабеньким, желтым и довольно отвратительным ребенком. Мой боязливый папа первый раз не сумел себя пересилить и взять меня на руки. Попутно, если все правильно помню из рассказов матери, меня чуть было не удушило пуповиной. Но я даже в детстве был действительно жизнелюбивым ребенком, и меня эти мелочи не останавливали.

Довольно быстро парень, который был сморщенным и похожим на китайца при рождении, вымахал в метрового красавца, в котором души не чаяли все в родне.

Я рос в обычной семье. Мама — инженер на городской телефонной станции, папа — где только не работал. Пока я был маленьким, он бил баклуши в Узбекистане, потом строгал мебель на заводе. Стоило мне вырасти и уйти из дома в 23 года (именно этот возраст я считаю окончанием своего детства), он сразу устроился на высокооплачиваемую работу и до сих пор работает оператором режима на нефтяном заводе.

В моем детстве были довольно приятные моменты. Любимым развлечением на каникулах у бабушки и дедушки было разобрать что-нибудь, полазить в комодах, побегать во дворе, а потом получить нагоняй. Хотя любой нагоняй довольно быстро компенсировался блинами с утра.

Впрочем, если лето для меня всегда было довольно чудесным, то в обычное время приходилось возвращаться в будни нашей семьи совсем в другом районе и с совсем другими традициями. Я бы назвал это просто — каждый в нашей семье жил сам по себе.

Мама и папа ссорились, я часто сидел дома один, сказать, что у меня была куча друзей, тоже нельзя. Очень хотелось бы поразить вас тем, что моя семья была особенной, но это не так. Родители всегда были погружены в себя, свои проблемы, а воспитание ограничивалось окриками и денежным довольствием.

Я себя до пяти-шести лет мало помню. Вернее, помню только поездку на юга и папу, который там пил шампанское в подсобке, закусывая вяленой курицей. Папа все отрицает, конечно.

Мой братишка родился, когда мне было лет шесть. И в общем-то лет до двенадцати я его особо не видел — он жил у той самой бабушки. Уж не знаю, почему, но факт остается фактом — мои осмысленные, сильные воспоминания начинаются не с детских игр, а с рева брата, когда его в очередной раз мы покидали, уезжая домой, и с запаха халвы.

Для меня запах сортира всегда немного отдает халвой. Согласитесь, даже представить себе сочетание еды и туалета слегка неприятно. Да что там, противоестественно. А вы попробуйте это объяснить ребенку девяти-десяти лет, который твердно был уверен, что туалет — единственное место, где он может спокойно отдохнуть и почитать книгу.

Ну а к любой книге всегда приятным дополнением идет что-то вкусненькое. Так желание побыть наедине, почитать книгу и полакомиться оформилось в не совсем гигиеничное провождение времени в туалете.

Не гигиенично, но очень логично. Моя семья — типичная семья Советского Союза. Мама усталая и недовольная приходила с работы. Отец апатично эгоцентрировался в своем уголке на диване. Никому не было никакого дела друг до друга, и вместе люди жили просто потому, что боялись развода и порицания общественного мнения.

Вне всякого сомнения, где-то там, в глубине, под мощным, толстым слоем обид на мир, истеричности, некоторой усталости и неврозов, мои родители любили меня и брата. Но разговаривать с детьми и выражать свои чувства, а уж тем более подходить к ситуациям объективно и что-то советовать своим детям — никто их не учил, да и в целом они боялись проявлять чувства, повторяя опять-таки своих родителей.

Я был нервозным ребенком, во мне сочетались повышенная впечатлительность, замкнутость, слишком острое восприятие окружающего мира и постоянный страх. Я был очень дерганным и реально пугливым парнишкой. В принципе, бояться можно было многого — в первую очередь крика и наказаний от родителей, во вторую — гопников и цыган во дворе, по которому я передвигался исключительно перебежками.

Первые сильные осознанные воспоминания из детства, не считая Черного моря и ощущения песка у себя в попе, — это малый Вьетнам, который творился у нас во дворе. В Уфе есть такое место — цыганские дворы, рядом была куча наркоманских притонов и всемирно известная Яма, в которой царил настоящий беспредел. Собственно говоря, я в этих дворах и жил.

Я бы не сказал, что я не умел драться. Но просто внутри себя не ощущал какой-то уверенности и звериной силы. Мой отец, набожный человек, проповедовал смирение, которое, конечно же, было просто оправданием вечного, глубоко сидящего в нем страха. Наверное, именно из-за этого я теперь не слишком верю хоть во что-то вышестоящее.

Мама также довольно сильно трусила перед всякими наглыми личностями и хамлом. Так что я рос в семье чрезвычайно осторожных, довольно замкнутых трусов по натуре, которые и приучали меня не драться, а бегать. Вернее, избегать. Каждому свое, у нас в семье идея «дать сдачу» не проповедовалась.

Наверное, благодаря этому я не стал наркоманом, у меня не хватило смелости стать гопником, и я трусил выходить во двор и продавать «черняшку», чем не брезговали почти все пацаны нашего района.

Я бегал. Бегал быстро, мой внутренний компас безопасности до сих пор настолько силен, что я нутром чую опасность в приближающихся людях, обхожу открытые люки, автоматом считываю пути отхода из любой ситуации, двора или маршрутки.

Пытаясь вглядеться в себя в детстве, я вижу перед собой довольно нервного, не особо послушного ребенка. Чувство противоречия во мне было размером с Курочкину гору, на которую выходили наши окна, и любое указание от родителей для меня, как правило, превращалось в какие-то крики и скандалы. В нашей семье не было искусных ораторов или убежденцев, не было хитрецов и подлецов. Это была типичная семья 80-х, измученная и задерганная.

Полный набор. Руки, замотанные по локоть в бинты, из-за того, что я их расчесывал до крови. Головные боли, высокое давление, гиподинамия и бесконечные скандалы с родителями по поводу и без. Подростком быть трудно, может, я описываю любого из вас в тот период времени?

Брат, книги и лохи

Я почти постоянно сидел дома Если и шел куда-то гулять, то ненадолго. Как раз заканчивались восьмидесятые, мы жили в цыганских дворах, и у нас вовсю начиналась токсикоманская эпидемия, а потом и наркоманская. Как я уже говорил, приходилось постоянно бегать от кого-то во дворе. Старался играть только сам с собой, хотя звучит это двусмысленно, но на самом деле я просто сидел в спальне и строил какие-то миры, устраивал себе домики и пещерки из коробок и там типа как жил.

Не могу сказать, что был замкнутым ребенком, но недостаток общения все же сказывался. Сначала я постоянно ходил к логопеду (букву «р» особо не выговариваю до сих пор), потом и к психиатру из-за криков и хождений по ночам.

Читал я много и часто. Читал вывески, журналы, книги, газеты, этикетки и инструкции. Прочел Жюля Верна, Александра Дюма, Герберта Уэллса, Роберта Шекли, Карела Чапека. И это еще до 12 лет.

А когда мне исполнилось 12 (точно не помню), братишка вернулся домой. Это было очень радостное событие. Мы стали с ним часто ссориться, драться, проводить кучу времени вместе и просто не представляли, как может быть иначе.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.