Долларка

Каганов Леонид Александрович

Жанр: Современная проза  Проза    Автор: Каганов Леонид Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Леонид Каганов

Долларка

Мария Ивановна вошла в аудиторию деловито. Глухо брякнулась на стол связка ключей, тетрадка и сумочка. Рука хлопнула по выключателю на стене, заухали под потолком разгорающиеся светильники, но светлее не стало, и выключатели были потушены не менее энергично.

— Все по местам! — Мария Ивановна брезгливо осмотрела серый комок тряпки, дремлющий у доски, забавно свесив вниз одну тряпичную лапку. — Кто сегодня дежурный?

Молчание.

— Так. Кто у вас староста?

— Я.
- поднимается полная веснушчатая девица, ее черные крылья смущенно топорщатся за спиной.

— Слетай намочи тряпку и вытри с доски. Да, и мела возьми на вахте. Адамов!

— Что?

— Не "что" а "здесь". Богородченко!

— Десь!

— Гаврилов!

— Туточки!

— Духовичный!

— Здесь. — тихий голосок с задних рядов.

— Не вижу! Где Духовичный?

Тишина.

— Кто сказал "здесь"? Он у меня еще ни на одном занятии не был — как он собирается экзамен сдавать я не представляю! Кто сказал?

Тишина.

— Все понятно… Дьяконова!

Молчание.

— Дьяконова! Тоже нету?

— Она за тряпкой пошла…

— А, староста. Так чего молчите? Ек-к… Еклизов!

Смех. Усталый голос с заднего ряда:

— Еклизиастов… Здесь.

— Так, а все пока пишут — лабораторная работа номер три "Мера добра и зла".

— Поля нужны?

— Что тебе, Гаврилов?

— Поля в тетрадке нужны?

Смешки ползут по рядам. Мария Ивановна несколько секунд гневно смотрит на Гаврилова, затем продолжает перекличку. Наконец перекличка окончена.

— Так. Где же ваша староста? Пишите — "мера добра и зла". Уже записали? Что такое мера добра и зла? Это вопрос ко всем.

Тишина.

— Что, никто не знает? Та-ак. Это у нас четвертый курс! Без пяти минут специалисты! Уже через год на Землю! Вы философию добра сдавали?

— Да-а-а… — нестройные голоса.

— Я жду ответа. Определение, можно своими словами. Гаврилов, что у тебя там под партой? Спрячь немедленно! Определение добра и зла. Да, ты, ты, Гаврилов. Только встать сначала полагается. Я тебя слушаю.

— Ну это… Добро и зло это такие, вот, категории, которые…

— Мы тебя слушаем, продолжай.

— Которые… которые… Ну вот если, вот, взять такой пример что человеку, вот, на голову упал кирпич!

— Без примеров, Гаврилов, я просила определение.

— Не помню…

— Садись. Кто помнит? Элементарные вещи спрашиваю. Кто там руку поднял? Ну смелее, смелее. Давай, Воскресенская.

— Добро — это абстрактная положительная категория.

— Какая категория?

— Не помню. — Воскресенская испуганно опускает глаза.

— Да все правильно говоришь, только — еще какая?

— Субъективная?

— Ну наконец-то, родили. Субъективная категория. Закон взаимного перехода добра в зло или закон черезмерности — кто помнит? Гаврилов?

— Ну, вот, много добра это, вот, зло.

— Чем определяется?

— Не помню… А! Мера добра и зла!

— Сам вспомнил или подсказали?

— В тетрадке тему посмотрел…

— Молодец… Чем определяется мера?

— Не помню.

— Кто помнит? Черт с вами, записывайте: "Мера добра определяется субъективным состоянием человека поделить на субъективное состояние окружающих." А, вот и староста явилась. Клади на стол и садись, у нас уже не остается времени на доске писать. Сейчас мы проведем лабораторную работу на превышение меры добра. — Мария Ивановна энергично расчехляет старенький проектор, стоящий справа у стола. — Подопытного какого будем брать? Подсказываю — чем меньше добра придется делать тем нам легче превысть меру. Для кого мера будет минимальная?

— Преступник… — робко говорит Воскресенская.

— Какой преступник? Любой выбитый из общества человек.

— Бомж.

Смешки.

— Кто сказал?

Тишина.

— Правильно сказал. Гаврилов, ты?

— Я.

— Ты пойдешь на Землю. — Мария Ивановна с шелестом разворачивает над доской экран, возвращается к столу и крутит настройки проектора. — А мы будем следить и комментировать.

— А чо сразу я, вот?

— Болтаешь много сегодня. Староста, задерни шторы.

На экране начинают мелькать окна, дома, тротуары. И лица, лица, лица. Наконец появляется крупным планом грязное опухшее лицо с кровоподтеком на левой щеке. Мария Ивановна нажимает паузу.

— Вот этот подойдет. Гаврилов, готовься.

— А чего я? Я это… вот, не справлюсь, вот. Боюсь.

— Четвертый курс! Без пяти минут демоны! А как ты работать собираешься после окончания училища? Быстро, я сказала! Тетрадку оставь. Делов-то — сходить на Землю и превысить меру.

— А как?

— Это я у тебя должна спросить как! Ну быстро, быстро, какие идеи? Превысить меру добра. Кто поможет?

* * *

— Эта, пожалуй, не даст.

Мысли ворочались в голове пыльно и глухо как мельничные жернова, при каждом повороте отдавались вглубине унылой болью. Последнее время думать стало тяжело. Беда была и с памятью — детство и юность Порфирич помнил хорошо, помнил училище, армию, друзей по цеху и жену Надьку. Помнил как пили, как ушла жена, как бросил завод и устроился в ЖЭК электриком. Как выгнали из ЖЭКа тоже помнил. А вот дальше уже помнил смутно. Запомнилось только как сдал свою квартиру. Запомнились одни лишь глаза — наглый прищур нового жильца. А вот как и почему он остался совсем без квартиры — этого Порфирич не помнил.

— Эта пожалуй не даст, — сказал Порфирич вслух, — Такие нам не дают.

Он заново оглядел толпу. Толпа текла вокруг энергично. И, пожалуй, чересчур суетливо, Порфирич не успевал думать с такой же скоростью. Портфель не даст точно. Желтая куртка не даст. С ребенком не даст. Военные ботинки могут дать. Но они уже убежали. Авоська даст. Обязательно даст. Порфирич потупил глаза, свернул ладонь лодочкой и мелкими шагами побежал наперерез авоське.

— Бога Христа ради Христа ради Христа помогите Христа. — просипел он.

— Прось! — заорала авоська и махнула свободной рукой, — Прось!

Порфирич был вынужден отступить. Испугалась авоська, дурочка. Или запах учуяла. Куда ж без запаха-то, без запаха нам теперь никуда, мыться нам уже давно негде. Нас бы с чердака не гнали — и спасибо. А может рожи испугалась. Синяк под глазом поди сильный вышел. Кто же это приложил вчера? Эх, память, память. И волосьями зарос, обриться бы. Ишь как перепугалась: "прось". Это значит у ней как "брысь", "прочь" и "просят тут всякие".

— Эта не даст, — сказал Порфирич вслед удаляющимся малиновым брючкам. — Молодая, о парнях думает, ей копейку отвалить ни к чему.

— Этот не даст, — сказал он вслед бежевому пиджаку. — Ох, денег у него! Такие покупают самое дорогое пиво. Но никогда не дают. Неужели жалко копейку? Нам же это как богатство, а тебе как плюнуть. Ну Бог судья.

— Эта сама собирает. — сказал он вслед сгорбленной старушке в тусклом зеленом плаще.

Старушка брела по мостовой, а за ней волочилась пузатая сумка, источавшая приятный бутылочный звон. Издали сумка напоминала кузов грузовика, подпрыгивающего на ухабах, а сама старушка казалась кабиной.

— Может и мне пособирать? — Порфирич медленно обернулся, мелко перебирая ногами на одном месте — поворачивать шею было больно. Разночинные люди пили пиво у входа в метро, пили энергично, залпами в двадцать здоровых глоток. Но свободных бутылок не было.

— Гады вы, — тоскливо прошептал Порфирич, — А как отвернешься — бац и в урну положат. Самим не нужно, так отдали бы нам. Вон какие — сытые, здоровые, одетые. С часами! — Порфирич опустил голову и оглядел спереди свое пальто, напоминавшее коврик у двери в старый ЖЭК. — Выпить бы.

В голове тут же загудело, заухало, и думать стало совсем невозможно. Порфирич хотел сесть на стылый камень, но инстинкт подсказывал — садиться нельзя. Ни за что нельзя — придет серый, запинает. Всем можно сидеть у метро, а Порфиричу нельзя. Только пока стоит на ногах и ходит, он выглядит рядовым прохожим в стальных глазах закона. Закон конечно знает что он не прохожий. Но закон делает вид что не знает. Вот этот даст. Порфирич рванулся сквозь толпу к широким джинсам. В них обязательно должны быть широкие карманы.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.