Отступление

Бергельсон Давид

Серия: Проза еврейской жизни [0]
Жанр: Историческая проза  Проза    2011 год   Автор: Бергельсон Давид   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Отступление (Бергельсон Давид)

I

Хоронили Мейлаха далеко за полдень.

Все жители поднялись в гору, чтобы проводить парня в последний путь, и Ракитное, уютно, как в гнезде, расположившееся среди зеленых возделанных холмов, на пару часов словно вымерло.

В это время простая крестьянская телега съехала с горы и промелькнула между рядами тополей, посаженных вдоль дороги на Берижинец. Колеса прогремели по деревянной плотине, и стук их долетел до другой деревянной плотины, на противоположном конце города.

Там, на противоположном конце города, в низине, речка журчала по камням, баба полоскала белье, цвела яблоня, и никого не беспокоило, что накануне праздника Швуэс [1] небо целый день затянуто облаками.

Неожиданно послышался звон колокольчиков. По городу мгновенно разнеслась весть, что с вокзала едет сестра Мейлаха, провизорша. На кладбище тотчас сообщили, что она вот-вот будет, и погребение приостановилось. Сестра Мейлаха жила в другом городе, и ее здесь прежде не видели. И когда, стоя среди молодых черешен возле свежевыкопанной могилы, она плакала, никто не узнавал ни ее лица, ни голоса.

Вернулись с похорон уже в сумерках.

Расходились по одному, по двое. Доктор Грабай охрип: его просквозило на кладбище.

Было пасмурно, пахло близким дождем, и никто не знал, о чем говорить.

Люди собрались в кружок на разбитой полукруглой площади. Посредине, качая пепельно-седой бородой, стоял рослый, длинноволосый еврей. Это был Ицхок-Бер, кассир из лесоторговли.

Года полтора назад он привез сюда Мейлаха, застенчивого, высокого парня, и уговорил его открыть аптеку. Теперь Ицхок-Бер был совершенно подавлен его смертью.

В молодости Ицхок-Бер был то ли раввином, то ли резником. Он прекрасно знал Тору, но не верил в Бога, в синагогу не ходил и терпеть не мог религиозных евреев.

На кладбище он не пошел, потому что не хотел смотреть, как верующие снуют вокруг могилы, и слушать, «что они там бормочут». Возвышаясь посреди площади, он рассказывал собравшимся, что перед смертью Мейлах оставался таким же, как всегда, и что двое суток он лежал с пузырем льда на сердце и улыбался.

— Одна улыбка, — объяснял Ицхок-Бер, — матери-вдове, живущей в родном местечке, счастливой уже тем, что у нее есть ручная мельница, о которой она мечтала долгие годы. Вторая улыбка — себе, своей неудавшейся жизни, значит. Третья улыбка… Третья — скорей всего, другу Хаиму-Мойше, тому самому, кто всегда говорил, что перед смертью спросит Бога: «Ну?» И это «ну» будет означать: «Ну, Ты привел меня сюда, ну, был я здесь, и что?..»

Уже накрапывал дождь, но Ицхок-Бер все говорил, и народ все не расходился. Не расходился из уважения к умершему и еще к нему, рослому, лохматому Ицхоку-Беру, который раньше был то ли резником, то ли раввином, а теперь ненавидит верующих евреев, и никогда не ходит в синагогу, а сегодня не пошел на кладбище.

* * *

Дождь лил всю ночь — первый долгий, летний дождь.

От каждого удара грома в тревоге просыпались мельница и два монастыря в разных концах города, у подножия гор.

Обнаженные, далекие, словно призрачные шпили монастырей испуганно вспыхивали золотом, при свете молний не узнавая ни себя, ни местности вокруг, но затем успокаивались и снова засыпали: «Тьфу, тьфу, избави, Господи…»

Ближе к рассвету Ракитное слышало сквозь сон, как с крыш в подставленные бочонки и на камни мостовой падают капли, напоминая, что в городе недостает человека: «Одним меньше…»

Ранним утром, когда из рваных несущихся туч опять лил косой дождь, на окраине, возле аптеки Мейлаха, остановилась бричка. Стояла, мокла под дождем и ждала.

Наконец в извозчичьей бурке, держа над собой мужской зонт, из дома вышла сестра Мейлаха, провизорша, и неловко, будто ноги ее были спутаны, попыталась забраться в бричку.

Ханка Любер и Этл Кадис, курсистка, та, что должна была вскоре стать невестой Мейлаха, хотели ей помочь, но провизорша отказалась от их помощи, состроив упрямую, недовольную гримасу, и в конце концов все же перевалилась в бричку. Девушки ждали, что она скажет им напоследок, но тут зонт вдруг выскользнул из ее рук. Сидя на мокрой подушке, она втянула голову в плечи, сгорбилась под мятой буркой и пронзительно заголосила:

— Ой, Мейлах!.. Мейлах!..

Бричка рванулась с места и понеслась, оставляя глубокие колеи в жирной грязи. Извозчик пустил лошадей в галоп: он терпеть не мог женского плача.

Но на площади бричку остановил кассир Ицхок-Бер. Спрятав руки в рукава, выпятив грудь, он смотрел прямо перед собой большими, круглыми глазами и не обращал внимания на дождь и ветер, который трепал его пепельно-седую бороду. Он даже осунулся от переживаний бессонной ночи. Сдерживая кашель, Ицхок-Бер крикнул сестре Мейлаха:

— А ключ-то где? Ключ от его дома?

В конце концов бричка все-таки исчезла на дороге к вокзалу. Ицхок-Бер расправил широченные плечи и отправился на работу, в лес под Ракитным.

Дождь тем временем припустил сильнее, но дом Мейлаха уже был заперт снаружи. И ключ, завернутый в слабо пахнувший духами платок, лежал у Этл Кадис в ридикюле. Ханка Любер и Этл Кадис направились домой — выспаться, обе они были ближе покойному Мейлаху, чем кто-либо в городе. Вчера больно было смотреть, как они шли в похоронной процессии, а сегодня так же больно было видеть, как они еле-еле идут домой.

* * *

Дождь не прекратился и на другой день.

Дома стояли мокрые, ссутулившиеся, и на темной улице пахло водой и скукой.

К вечеру неожиданно прояснилось.

Крестьянские девчонки выгоняли гусей. Извозчик, после двух суток отдыха, вел через город с выпаса лошадей с подвязанными хвостами. От копыт летели брызги грязи. Из-за туч над горизонтом выглянуло заходящее солнце.

Какой-то еврей, возвращаясь домой, заметил, проходя мимо, что комната при аптеке Мейлаха заперта снаружи на висячий замок, но за окном горит огонек. Еврей рассказал об этом домашним и соседям, и все решили, что, раз в доме Мейлаха никто не живет, надо погасить лампу: как бы не начался пожар.

Послали к Ханке Любер и курсистке Этл Кадис, но девушки об этом знать ничего не знали. Этл Кадис, недовольная тем, что ей мешают справлять траур, холодно ответила:

— Ничего там не горит.

Однако на другой день, когда девушки туда пришли, они обнаружили во второй, маленькой комнате погашенную лампу.

Девятнадцатилетняя Ханка Любер происходила из богатой семьи и была прекрасно воспитана. Рано умершая мать внушила ей в детстве, что никогда не надо клясться и настаивать на своем. Побледнев от испуга, она сказала, что не помнит, зажигала ли она лампу перед уходом. Ей было страшно обмануть кого-нибудь, даже нечаянно, поэтому Ханка на всякий случай добавила, что, «по крайней мере, она на девяносто процентов уверена, что не зажигала».

Потом узнали: Хава, дочь богатого торговца Азриэла Пойзнера, на следующий день после смерти Мейлаха вернулась в Ракитное. Поздним вечером видели, как она шла к аптеке Мейлаха, а за ней следом, с огромной связкой ключей, старший приказчик Йосл. Странно, но один из замков на железной двери в магазине Азриэла Пойзнера был точь-в-точь таким же, как замок на доме Мейлаха. Однако Хава Пойзнер в последнее время за что-то злилась на Мейлаха и всячески его избегала.

Обо всем этом стало известно только несколько дней спустя. Матери Этл Кадис, давным-давно овдовевшей, тогда не было дома. В городе судачили, что она опять украдкой отправилась к богатому, но очень скупому свекру, у которого каждый месяц с трудом выцарапывала малую толику денег на жизнь, утаивая от него тот небольшой доход, что остался ей после смерти мужа. В тот день белокурая, пухленькая Ханка Любер пришла к Этл Кадис. Бледная, она взволнованно дышала, стоя перед Этл, и не знала, что сказать. Чтобы не встретиться с Этл взглядом, она отвернулась к окну.

Алфавит

Похожие книги

Проза еврейской жизни

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.