Забытая Чечня: страницы из военных блокнотов

Щекочихин Юрий Петрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Забытая Чечня: страницы из военных блокнотов (Щекочихин Юрий)

Вместо предисловия

Юрий Щекочихин решил опубликовать свои чеченские хроники. Репортажи с войны, с тайных переговоров, закрытых слушаний в Госдуме. Щекочихин замечает — журналист не может брать в руки оружия, потому как если он погибнет с автоматом в руках, его не посчитают репортером. Но при этом не может не вмешиваться в жизнь и войну.Он организует операции по освобождению пленных и помогает обустройству потрепанной в боях бригады. Он ведет переговоры с боевиками и ставит в Госдуме жесткие вопросы о мире и войне. Он — без оружия, но своим калибром, калибром личности, влияет на жизнь. Главное — в его частной политике присутствует ныне считающееся не прагматичным понятие стыда. За страну, войну, бессмысленные жертвы. Для него все это не геополитика, не державное сжимание пухлых кулаков, а судьбы людей. Он физически, до боли ощущает утрачиваемое время: скоро может не остаться тех, с кем хотя бы на одном языке можно договориться о мире.

Для него невозможна категория победы в этой войне: победа — окончание войны. Он ответил, кажется, и на основной вопрос сегодняшней политики. Можно ли, занимаясь ею, оставаться приличным человеком.

Он был и остается носителем особой, штучной репутации. Значит — свободен.

Главный редактор «Новой газеты» Д. Муратов

Пролог

Не привыкли мы к одиночеству, Намекни о нас между строк. Не по имени, не по отчеству, Можно просто — братишка, браток. Вы все хотели жить смолоду, Вы все хотели быть вечными… И вот войной перемолоты, Ну а в церквах стали свечками. [1]

Я ехал туда по еще почти ничего не знающей вечерней Москве…

«На Пролетарском проспекте, где мне надо было повернуть на улицу Мельникова…» — так я начал свою блокнотную запись ранним утром, только что вернувшись ОТТУДА.

Да, небо над Москвой уже начало светлеть. Наступал день, которого у нас еще не было. 2002 год, октябрь.

Я почти механически записывал, что узнал и что увидел, и вдруг понял, что эти мои записи, которые веду с января 1995 года, еще долго, долго, долго вести не закончу.

А раньше казалось так: о, конец 96-го года! Можно уже писать книгу о том, как ЭТО было. А ЭТО все не кончалось. Ни в 96-м, ни в 99-м, ни в 2002-м, ни сейчас.

И тогда я решил: пора уже рассказать.

Я выбрал восемь событий, по одному (реже по два) в год, которые мне особенно запомнились. Естественно, рассказы о них — совершенно субъективные. Кто-то непременно начнет со мной спорить, кто-то обвинять во всех страшных грехах, кто-то полностью будет против меня.

Пожалуйста. Повторяю, я выбрал те события, которые посчитал для себя переломными во всем этом нескончаемом кошмарище.

И еще одно.

У каждого, кто ТАМ был, — свои собственные воспоминания. Не скажу, что эти воспоминания доставляют тебе страшное удовольствие. Ведь не хочется вспоминать расставания с любимыми женщинами, ссоры с друзьями, да и собственные ошибки, приводившие к непоправимым последствиям. И о том, что не удалось написать. Обидно, потому и не хочется.

Хочется вспомнить дворы твоего детства, которые уменьшались, уменьшались, уменьшались, потому что сам ты вырастал.

Какое-нибудь море. Скорее всего — Черное. Коктебель. Семнадцать лет. Тогда я впервые в жизни увидел море.

И вдруг — война. Чечня.

В страшном сне я не мог бы представить, что сижу в бэтээре, идет пальба, трупы на обочине… О Господи!

Я понимаю, что я не главный свидетель.

Но я ТАМ был. Я видел.

В журналистском ремесле есть одна странность.

По крайней мере, как я сам ее вычислил на собственном опыте: о событиях, которым ты стал свидетелем, надо писать мгновенно.

Ночью, если вернулся из командировки вечером. Днем, если вернулся утром, вечером, если вернулся д нем.

Ни одно событие, о котором пытаешься рассказать, если ты его считаешь достойным общественной боли, не может отлеживаться в сознании. Тогда оно теряет интонацию события.

Потому-то статьи из Чечни, которые я публиковал сначала в «Литературной газете», а потом, после ухода оттуда, в «Новой газете», были написаны с колес, в текущий номер.

Я не хочу сейчас ничего менять в тексте, хотя, конечно, от командировки к командировке изменялись мои представления об этой чудовищной трагедии России и Чечни. Подправлять их сейчас было бы нечестно. Я только позволю себе рассказать о том, что сопутствовало этим поездкам, и о том, что я тогда не мог написать.

Каждый раз, возвращаясь ОТТУДА, пытаешься понять: тебя что-нибудь поразило на этот раз? У тебя перехватило дыхание от нового увиденного и нового узнанного? Почувствовал ли ты себя вновь стоящим над пропастью, края которой ты не разглядишь, как ни старайся?

Блокнот первый

Год 1995-й

Дикие черкесы напуганы: древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часа безопаснее, многочисленные конвои — излишними… Ехал в виду неприязненных полей свободных горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка с зажженным фителем… Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению…

Александр Пушкин — брату Льву, 24 сентября 1820 г.

Власти, хватит врать!

Из Грозного — из этого кромешного ада смерти, грязи, крови, страха, из этого города (вернее, из того, что раньше было городом), где так переплелись политическая подлость и человеческое мужество, захолустный Моздок представляется сияющим Парижем: свет — просто свет, вода — просто вода, тишина — просто тишина…

Так вот, власти, слышали бы вы, как люди, очутившиеся после грозненского ада в моздокском раю, материли ваши очередные заявления в программе «Время» и о «втором этапе операции», который будто бы уже давно начался, и о «замене армейских частей частями МВД», и о «переходе власти к оппозиции».

Перед отъездом из Моздока столкнулся случайно с ребятами из Ярославского ОМОНа: отвоевав здесь свое, они вернулись, чтобы перевезти на родину тело убитого товарища. Спросили, давно ли я из Грозного? Ответил: только что. «Ну как там сейчас?» — спросили меня. Рассказал о том, чему сам был свидетелем. «Понятно, — мрачно вздохнул один из парней. — А мы еле получили автоматы… Нас все убеждали, что в Грозном сейчас ужасно тихо: «обойдетесь пистолетами»…

И не позабуду, как в самом Грозном услышал от заросшего, как и все здесь, капитана: «Какая-то газета попалась… Читаю, что дети в Грозном пошли в школу…» И, помолчав, зло бросил: «Суки… Теперь вообще ваших газет никогда не буду читать…»

Война в Грозном… Самая настоящая война…

День и ночь тяжелая артиллерия обстреливает районы города, которые находятся под Дудаевым (по разным подсчетам, он контролирует от 40 до 50 процентов территории города). А внутренние войска не располагают тяжелой артиллерией! В городе — постоянные передвижения танковых колонн. А танков тоже нет у внутренних войск! Наносят бомбовые удары самолеты — тоже ведь армейские.

Я говорю о том, что сам видел на прошлой неделе, то есть спустя десять дней после того, как Борис Ельцин публично заявил, что «первый этап операции завершен» и внутренние войска сменили армию…

Здесь, в Грозном, проходит настоящая линия фронта. Здесь — наши, а рядом, там, где соседняя девятиэтажка, — уже «они», наши, ставшие волей бездарных политиков не нашими, чужими, противниками, врагами.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.