Про повесть о королевстве поли (пояснение к повести «Дайте руку королю»)

Гергенрёдер Игорь Алексеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Про повесть о королевстве поли (пояснение к повести «Дайте руку королю») (Гергенрёдер Игорь)

Будучи в отпуске летом 1978, я приехал из Новокуйбышевска в Москву, куда нередко ездил по делам, не по делу. То есть оно было – и, пожалуй что поглавнее всех предыдущих, но такое, что им лишь в отпуске и заниматься. Меня не отпускала тяга взяться за книгу о том, как я в детстве лечился в Москве. Я оказался в научно-исследовательском институте без малого шестилетним и провёл более года в здании, где мне навсегда въелись в память цвета стен в коридоре, в палате, в столовой, в уборной. Что говорить об обитателях, которые, стоило закрыть глаза, появлялись передо мной в цепко впечатляющей ясности?

Пойдя в первый класс, я заявил родителям, что напишу «историю про то, как было в Москве». На протяжении школьных лет я не раз пытался приступить к делу, но меня топила в пучине неисчерпаемость воспоминаний. Начать с самого начала и последовательно рассказывать, рассказывать? Чувство, что это невозможно, нагоняло растерянность. Мне всего не описать. А если выбирать – то что именно? Я пасовал. Проблему, безусловно, ждало разрешение, надо было лишь учиться. Однако взросление принесло свою муку: всё неумолимее осознавалось время, в котором живёшь, время, отмеченное непреложным: писать можно не обо всём. Тем дальше, чем очевиднее становилось: то, что я хочу написать, не опубликуют.

Я учился в университете, работал в газетах, и моё московское лечение вновь и вновь вызывало приступы беспокойства: не было сомнений – вещь получится сильная, так бы и взяться за неё!.. чтобы в итоге рукопись осталась желтеть в папке? Соображение, что когда-нибудь настанет миг и она увидит свет, не вооружало меня необходимой вдохновенной решимостью.

Бывало, мне доводилось разговориться с кем-нибудь, к кому я чувствовал доверие, и поделиться тем, что донимало меня. В июле 1978 на турбазе я беседовал под ушицу и водку с одним из давних членов областной писательской организации Куйбышева (ныне Самары) – человеком завидных ума и опыта. Он с неподдельным интересом кивал, похохатывал, когда я описывал старшую сестру Бах-бах, Сашку-короля, его свиту, внимание профессионала было мне донельзя лестно. Угостившись очередным эпизодом, он воскликнул: «Как это всё должно заиграть в книге! Но – тема непроходная!» Развёл руками, я вздохнул, мы поглощали вкусную уху, «Ну-ну», – поощрил меня писатель к дальнейшему рассказу.

Дошёл черёд до визитов «военврачей» – мой слушатель стал мрачен. Я подробно рассказывал, как военные врачи меня обследовали, писатель был чуток к каждому слову. Я высказал то, что слышал от нянек: врачам требовались для опытов перенёсшие болезнь дети.

Мой собеседник задумчиво взял чистый стакан, налил почти до края ухой из тарелки, запил ею порцию водки и, окунув в солонку хлебную корочку, пожёвывал её. Один мой знакомый, проговорил он, знает про это. Очень порядочный человек, хороший журналист и прозаик – я ему с первой книгой помог. То, что он знает, крепко ему повредило, он не процветает. Хочешь – встреться с ним. Увидит, что ты был кандидатом в подопытные, и расскажет тебе… Если бы я был на твоём месте, произнёс писатель, я бы хотел узнать, по возможности, всё.

Знакомый его жил в Москве. Двухнедельный заезд на турбазу закончился, у меня имелось ещё едва ли не пол-отпуска, и вскоре я сошёл с самолёта в Домодедово. Прежде всего, мне хотелось взглянуть на место действия, пусть и скрытое стенами; такой страстишки не было в былые приезды в столицу.

Я отправился по адресу на другой день, со свежими силами.

* * *

Безоблачность утра навевала чувство, что ненастье если и может случиться, то вряд ли тут или вряд ли в обозримом будущем. Поднявшись из метро на станции «Октябрьская», немного проехав на троллейбусе до остановки «Улица Стасовой», я вскоре остановился перед входом в здание, стоящее к тротуару торцом. Слева от двери имелась пластина с надписью столбиком под стеклом: «Центральный ордена Трудового Красного Знамени научно-исследовательский институт ортопедии и протезостроения».

Название совпадало, хотя и не полностью, с тем, которое сохраняли бумаги, оставшиеся от общения моих родителей с сотрудниками института. Вот его адрес и наименование в 1958 году: Москва, В – 71, II-ой Донской проезд, дом 4а, Центральный научно-исследовательский институт протезирования и протезостроения. Теперь же я стал списывать в блокнот название, которое, видимо, обновилось, и как тряслись руки! Меня едва не колотило от ощущения – какой кусок жизни прожит тут, в этом доме!

Надо было успокоиться, и я простоял довольно долго. От здания веяло чем-то тягостным, что можно было бы назвать казённой враждебностью летнему дню. Наконец я нажал на солидную дверь и вошёл: мгновенно узнал вестибюль. Разумеется, он оказался жалко-тесным в сравнении с тем величественным, который царил в моей памяти. За конторкой сидел пенсионного возраста вахтёр в синем халате, доброжелательно смотревший, как я озираю помещение. Что можно было сказать ему? Девятнадцать лет назад мать забрала меня отсюда. Он улыбался, и так и слышалось: «Понятно… Детская-то память – дело такое…» Но ничего вахтёр не сказал. Я попросил разрешения посидеть в вестибюле на скамье, он, всё так же улыбаясь, кивнул: «Сидите, конечно».

Было тяжело вслушиваться в то, что творилось в недрах здания, ничего более или менее разборчивого не долетало, но меня дрожью пробирало представление: там сейчас идёт та самая угрюмо бесчинствующая жизнь, что и при мне. Кажется, надо бы постараться и под каким-нибудь предлогом войти взглянуть. Но нет. Не хотелось видеть там незнакомые персонажи.

Я подошёл к вахтёру, спросил, не выпьет ли он со мной – схожу, принесу… Он, не расставаясь с улыбкой, твёрдо отказался.

Выйдя на улицу, я тронул рукой садовую ограду. Когда-то в летние дни больным разрешали выходить в прилегающий к институту сад: деревья в нём представали во множестве, росла густая высокая трава, кусты сплетались ветками один с другим, мне помнились ягоды.

Теперь за оградой помещался садик, где кошке негде спрятаться. Двое детей-инвалидов, опираясь на палки, двигались по аллейке.

Мне подумалось, как скоро вытеснится из памяти этот садик тем детски большим и пышным? Всем умом впав в воспоминания, я шёл по улице, пока мне не преградил путь светофор. Глянув по сторонам, заметил скамейку, сел на неё – был в отключке. Потом, помню, вскинул взгляд к небу в мольбе, чтобы книга получилась и увидела свет. И обнаружил край грозовой почти чёрной тучи рядом с солнцем.

Меня ждала заблаговременно обговорённая встреча с журналистом, знакомым самарского писателя, оставалось лишь узнать по телефону, всё ли без изменений. Я был в телефонной будке, когда по ней ударил ливень, струи скользнули по стеклу.

Основная часть пути до места встречи пришлась на метро, и всё равно я ступил под кров шашлычной, будто из-под душа.

* * *

Мой коллега прибыл минут через пять, узнанный мною по полуседой бородке, о которой он предупредил. От ливня его укрыли зонт и плащ; видя меня измокшим, он расстроился, сетуя, что мне не во что переодеться и простуда неминуема. Подняв свой стакан, он сказал: «Со знакомством!» – и, стукнув им о мой, добавил: «А вам для сугрева!»

Мы проговорили полтора часа, затем в истекающие отпускные дни я два раза побывал у него дома. Он стал со мной совсем откровенным.

В своё время он успешно показал себя популяризатором научных достижений и однажды, из-за оплошности в верхах, получил задание, которым, по его выражению, «был поставлен в соприкосновение со злыми секретами». Любознательный журналист оказался любопытным. И хотя он не написал и не думал писать о чём-либо секретном, его изгнали из круга тех, кто допускался к освещению важных научных разработок.

Он сказал мне, что «жалеет и не жалеет о результатах борьбы любопытства и благоразумия». Он говорил о биологическом оружии, о работе над тем, что фигурировало как «бэшка», – и так и виделось, что мне её вводят. В его рассказах прозвучало название биологического института «Загорск-6» спецуправления генштаба, я услышал имена, фамилии специалистов, занимавшихся «бэшкой», стал задавать вопросы о внешности – четыре портрета совпали с теми, что отпечатались в памяти. Совпала с незабытой фамилия Златоверов. Я помнил, как тот называл троих подчинённых: Радик, Миха, Тольша. Обращения сходились с именами и портретами тех, кого рассказчик назвал Бебяковым, Овечкиным и Фоминых.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.