Формула Кошачьего царя

Саканский Сергей Юрьевич

Серия: Друг мой сыщик [3]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Формула Кошачьего царя (Саканский Сергей)

На обложке: памятник Шерлоку Холмсу в Лондоне работы Джона Даблдея. Жанровая картинка: кошка, венчающая башенку «Дома с кошками» в Риге.

Не так давно по городу поползли странные слухи: они исходили от бомжей, которые обитают на Троекуровском пустыре, что рядом с кладбищем. По их словам, время от времени в сумерках на пустыре появляется странная фигура, чей вид приводит в трепет даже трезвого человека, не дрожащего от вечного холода и похмелья, хотя, конечно, такого человека вряд ли возможно сыскать среди бомжей.

Существо прозвали Пустырником, именно потому, что оно появлялось на пустыре. Впервые услышав это прозвище, Жаров усмехнулся: до чего ж богат русский язык – ведь пустырник – эта одна из дешевых спиртовых настоек, которую как раз и употребляют бомжи.

Что это могло быть – мистификация изнывающих от безделья людей, их внутренняя легенда, или какой-нибудь не известный медицине случай массовой белой горячки?

Во всяком случае, Жарова клюнула мысль сделать об этом материал для газеты, в рубрику «Непознанное», благо что он вспомнил, что одна из его давних знакомых как раз и живет в доме на краю Троекуровского пустыря.

Лидочка была из тех женщин, которые никогда не расстаются, никогда не теряются, а просто накапливают своих мужчин, пока не выйдут наконец замуж и разом не обрубят всех. Или почти всех, и так иногда случается… Бывает, впрочем, что они вообще не выходят замуж, и тогда вся эта катавасия продолжается долгие годы.

Как-то вечером Жаров позвонил Лидочке, напрашиваясь в гости, и она лениво согласилась его принять, правда, она еще подумает, прикинет, и тогда сама перезвонит, и так далее. Ну его, этого Пустырника, – подумал Жаров, – если Лидочка не в настроении, или другому уже назначено, другим… А поломаться, да в невинность поиграть – все они горазды.

Жаров заснул лишь под утро: ему не давали покоя мартовские коты. Впрочем, эти радостные звуки красноречиво свидетельствовали о том, что весна окончательно вступила в свои права.

Сезонность вообще в Ялте абстрактна – порой, шагая по улице, не сразу разберешь, лето сейчас или зима, но лишь сведущий человек, не просто местный, но искушенный, наблюдательный, сразу определит и время года, и даже месяц, поскольку сезонов-то в Ялте не четыре, а целых двенадцать, и каждый месяц наступает будто бы новое время года, сильно отличное от других. Сезоны определяются своими четкими признаками – цветением особых растений, звуками и запахами, просто теми или иными лицами – ведь население города в середине лета, составляющее в большинстве праздную толпу курортников, совсем не то, что, скажем, сейчас, в начале весны, когда по городу бродят одни местные.

Жаров проснулся уже в новых сумерках. День был сегодня пустой – среда. Будучи хозяином своей маленькой еженедельной газеты, он сам и определил себе выходные: среду и четверг.

Проснулся он не просто так, а от требовательного телефонного звонка. Жаров перевернул затекшее тело на кровати, одной рукой схватил трубку, другой нашарил на ночном столике сигареты.

Звонила Лидочка. Она желала видеть Жарова сегодня же вечером у себя в гостях. Жаров быстро принял душ, побрился, надел все красивое и чистое, легким шагом вышел на улицу, залетел в ближайший магазинчик за вином и закуской, торопливо сбежал по сократам к автовокзалу и поймал такси.

Дом, где жила Лидочка, стоял наверху, на самом краю города, дальше был пустырь. Старинное мрачное здание, в плане похожее на огромную букву Ц, так вписывалось рельеф, что нижняя полка буквы, с хвостиком, который представлял собой башенку с остроконечной крышей, была одноэтажной. Два других крыла круто спускались по склону, и здание превращалось в трехэтажное, да еще с цоколем, считай – четвертым этажом, где в давние времена, когда этот дом принадлежал одной семье, располагались всяческие хозяйственные помещения – кухня, котельная, конюшня.

Выйдя из машины, Жаров ступил было на лестницу, ведущую во двор, но вдруг замер, оглянулся…

Темнело. Вдали горел костер, на фоне огненного пятна возились люди. Жаров повернулся и зашагал вглубь пустыря. Ладно, девушка подождет, подумал он. В конце концов, работа – вот что самое важное в жизни.

Впрочем, выяснять оказалось нечего. Действительными у костра, вернее, у ржавой бочки, которая служила уличной печью, оказались лишь двое – бывший мореман Славка, по кличке Слива, и Кукуруза, некая женщина-бомж, которой можно было на вид дать и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Остальные – три или четыре человека, понять эту кучу казалось невозможным – спали на кусках картона, выстроившись вокруг бочки-печи полукругом немыслимо заломленных рук и ног, словно груда трупов в концлагере.

Рассказы Сливы и Кукурузы о Пустырнике были выразительны, но туманны и противоречивы.

– Я не пойму, – прервал Жаров. – Пустырник – это человек или животное?

– Ни то, ни се… – задумчиво проговорил Слива.

– Мутант, что ли?

– Точно! – воскликнула Кукуруза. – Небось, чернобыльский мутант какой-то.

– Ага! – прокомментировал Слива. – Добирался сюда, падла, оврагами…

– К теплу стремился, к морю, – подтвердила Кукуруза, не услышав иронии.

Она протянула свои дрожащие руки к огню. Жаров отметил, что у нее длинные, музыкальные пальцы. Немудрено: когда-то эта женщина виртуозно владела семиструнной гитарой, взяла приз на республиканском конкурсе… В другой жизни, в другой стране. Теперь это были сухие, грязные, суставчатые пальцы.

– Ты что же – на самом деле его видел? – настаивал Жаров.

– Да, – сказал Слива. – Лично я сам и видел. И вот он видел, и вот она…

Слива поочередно ткнул кулаком в сторону кучи скрюченных бомжей: среди них, может быть, и вправду были какие-то «он» и «она».

Жаров давно заметил, что и Слива, и Кукуруза время от времени поглядывают на массивный пакет, который он, подойдя, поставил на землю меж своих ботинок. Жаров явно перебрал с угощениями для Лидочки. Ну ее, сытую, толстую, подумал он. Дома живет в тепле, денег кучу в больнице на подачках наламывает. Хватит с нее бутылки вина и шоколадки. Да и напиваться в такую ночь не стоит, пожадничал да и только.

– Скорее, это просто человек в маске, который морочит вам головы, – сказал Жаров.

– Может быть, – устало вздохнул Слива.

– А может быть и нет… – неопределенно заметила Кукуруза.

– И зачем это ему нужно – морочить кому-то головы? – сказал Слива.

– Разве что, у него самого с головой не в порядке, – сказала, хохотнув, Кукуруза.

Жаров разгрузил свой пакет у пылающей бочки – палку колбасы, полкруга сыра, бутылку хорошей горилки, которая и не снилась этим людям. Хотя, может быть, как раз и снилась, кто знает, какие у них сны…

Слива держал бутылку на вытянутой руке, разглядывая этикетку, другой рукой задумчиво чесал затылок. Кукуруза держала колбасу и сыр на растопыренных руках – так, словно эти дары только что свалились с неба.

– Это ведь сколько же нормальной водки можно было взять… – бестактно пробурчал Слива, прикидывая стоимость этого пойла, употребляемого исключительно средним классом.

– А пустырнику сколько… – протянул Жаров с притворной мечтательностью.

Через пять минут он поднялся по облупленной лестнице, ведущей через двор Лидочкиного дома, мимо мертвого фонтана, мерно размахивая бутылкой выдержанной коллекционной мадеры. Преодолев небольшую внутреннюю лестницу, ведущую с цокольного этажа на первый, также знавшую лучшие времена, он позвонил у дверей второй квартиры. Из нагрудного кармана его куртки, словно шикарный платок, торчала шоколадка. Запах кошачьей мочи чувствовался не только на лестнице и у дверей квартиры, но даже на улице, во дворе. Похоже, сама старинная кладка этого дома, серые ялтинские камни пропахли котами в самой кристаллической структуре своей.

Тяжелые шаги Лидочки приблизились из глубины квартиры. Высокая и крупная женщина, пышущая здоровьем, сияющая чистотой, распахнула дверь с уже готовой улыбкой на полных чувственных губах. Жаров тоже улыбался. Ему показалось, что оба они сейчас думают об одном и том же – именно для чего они встретились и как собираются провести эту ночь. От того, что дверь в кошачью вотчину открылась, запах ничуть не усилился, ибо он и так был выше всякого предела.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.