Еретик

Степаненко Андрей

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Часть первая

— За предательское убийство товарища по отряду…

Симон бросил в сторону возбужденной толпы короткий взгляд и заспешил мимо. Он знал, что вот-вот произойдет, и втягиваться в это кошмарное публичное развлечение — даже мыслями — не хотел.

— … приговаривается к рассечению.

Толпа взволнованно загудела. Такое зрелище выпадало нечасто.

— Братцы… нет! Не надо! Я не убивал!

Симон стиснул зубы. Приговоренного солдата вели навстречу ему, и он просто не мог не видеть, как извивается, приседает и позорно упирается голыми пятками в раскаленный песок повисший на руках потного конвоя преступник.

— Братцы! Я невиновен!

А потом солдат увидел эту квадратную площадку с полным негашеной извести глиняным баком посредине, и ноги отказали.

— Господи… только не это…

Симон глянул на солнце; до начала четвертого Ойкуменического Кархедонского [1] Собора оставалось от силы полчаса, и он едва успевал.

— Я не делал этого… — всхлипнул за спиной преступник, — я не хочу. Вы не можете. Я не исповедался!

«Не исповедался?»

Симон машинально обернулся, но тут же понял, что его это ни в малой степени не касается, — у любого судьи всегда есть свой, специально приданный для таких случаев священник. А солдата уже растягивали за руки и ноги — в двух шагах от кошмарного глиняного бака.

— На две ладони повыше поднимите, — сухо распорядился палач, и конвойные тут же приподняли бывшего боевого товарища над землей — в точности на две ладони.

«А как же исповедь?!»

Палач дважды крутанул над головой тяжелым двуручным мечом эфиопской работы…

— Стойте! — заорал Симон.

Свистнуло, и толпа охнула и отшатнулась, а конвойные тут же подхватили казненного под руки и поставили в бак.

По спине Симона прошел озноб, и он, яростно расшвыривая попадающихся на пути зевак, рванулся к месту казни.

— Живет… смотрите! Он живет… — восторженно загудела толпа.

Казненный торчал из бака по грудь, его вцепившиеся в глиняные края пальцы пожелтели, голова тряслась, а глаза бессмысленно обшаривали залитую солнцем площадку… пока не уперлись во вторую половину тела — от пупка и ниже. Она лежала там же, где упала, в двух шагах от бака, и тоже подрагивала.

— Ух, ты! — взорвалась толпа десятками голосов. — Он увидел! А долго еще он будет жить?!

Симон прорвался на площадку и окинул казненного оценивающим взглядом. Негашеная известь намертво заклеивала сосуды, не позволяя истечь кровью. А поскольку солдат был довольно крепок телом, он вполне мог протянуть до четверти часа.

— Четверть часа проживет, — известил палач, — можете спрашивать его, о чем хотите.

«Успеет!» — решил Симон.

— Что ты чувствуешь? — выскочил из толпы мелкий шустрый старичок, но Симон ухватил его за плечо, отбросил назад и, стараясь поймать взгляд умирающего, присел напротив.

— М-мне… больно… — выдохнул солдат.

— Я могу тебя исповедать, — внятно проговорил Симон, — ты еще успеешь.

— Как именно больно? — возбужденно придвинулась к баку толпа, — на что это похоже?

Симон схватил солдата за перепачканные известью плечи и поймал-таки безостановочно бегающий взгляд.

— Ты хочешь облегчить душу?

* * *

Отсюда, из окон зала канцелярии было видно все: и как солдатика сунули в бак, и как монах-исповедник приник своей щекой к щеке преступника, — чтобы лучше слышать последнее покаяние.

Византийский император Ираклий удивленно хмыкнул и повернулся к Пирру.

— Смотри-ка, получилось.

— Еще бы, — самодовольно улыбнулся Патриарх. — Я в этом деле каждую мелочь продумал. Сам. Лично.

Ираклий кивнул и снова повернулся к окну.

— Думаешь, он обо всем покается? Все-таки, ветеран… и на допросе ни слова не выбили.

Стоящий за императорской спиной Патриарх язвительно хохотнул.

— Рассеченному пополам — не до секретов. Уж, поверь мне, Ираклий. Не пройдет и получаса, и ты будешь знать об этой монашке все. Кстати, а зачем она тебе?

Ираклий усмехнулся.

— Будешь принимать мое последнее покаяние, узнаешь.

Патриарх обиженно засопел, а Ираклий оперся рукой о расписанный охряными бутонами откос окна и прищурился.

— Кстати, а зачем ты исповедником амхарца [2] послал? Что нельзя было из наших надежного человека подыскать?

— Какого амхарца? — не понял Патриарх, подошел ближе и выглянул из-за императорского плеча. — Что?!!

Характерный амхарский профиль приникшего к солдату исповедника был виден даже отсюда.

* * *

Симона принялись толкать и дергать почти сразу.

— Эй, монах! У него было время исповедаться до суда!

— Теперь наш черед!

Горожане прекрасно понимали, что чужак с грубым амхарским профилем отнимает у них самое драгоценное — время.

— Мы в своем праве!

Но Симон лишь упрямо отмахивался, а солдату становилось все хуже и хуже — на глазах.

— И еще… я отнял… свободу… у монашки, — с трудом удерживая голову вертикально, через раз выдыхал он.

— Эй, амхара! — зло толкнули Симона в спину. — Это я должен его исповедовать!

— Я понял, — внятно сказал Симон обоим — и солдату, и тому, что был за спиной. — Что еще?

— Да, уйди же, тебе сказали! — свирепо вцепились в его рясу сзади, и Симон двинул назад локтем и, судя по хрусту, попал в нос.

— Все… — выдавил солдат.

Симона снова толкнули, затем вцепились в капюшон, однако он так и продолжал, внятно, по слову проговаривать формулу отпущения и, лишь закончив, поднялся и развернулся к толпе лицом.

— Варвар? — отшатнулись передние, а зажимающий окровавленное лицо растопыренными пальцами монах изумленно моргнул.

— Он варвар… — залопотала толпа, — он варвар…

Теперь даже те, что стояли позади всех, могли разглядеть, что этот высокий, широкоплечий монах, вопреки церковному обычаю, брит наголо, а крупный череп его целиком покрыт черными и красными узорами — точь-в-точь, как у людоедов.

— С-святой отец… — болезненно скрипнуло сзади.

— Да, — мгновенно развернулся Симон.

Подбородок солдата трясся.

— Я… хочу… вернуть ей… свободу…

Симон насторожился. Он уже чуял подвох.

— П-помоги… н-написать…

Симон замер. Двадцать восемь лет он шел по жизни так осторожно, как мог, оказывал услуги исключительно за деньги и категорически уклонялся от какой-либо помощи ближнему, — исповедь не в счет.

— П-прошу…

«Напишу и отдам судейским», — решил Симон и сорвал заплечный мешок, — времени у солдата оставалось в обрез.

Толпа недовольно заворчала, но Симон уже строчил на желтой папирусной четвертушке стандартную формулу вольной грамоты.

— Имя?

— Еле-на… — с неожиданной нежностью произнес умирающий.

Симон поджал губы. Это имя и для него значило много. Очень много.

* * *

Ираклий повернулся к Патриарху, и тот невольно подался назад: в таком состоянии императора боялись все.

— И как я узнаю, что он сказал?

Пирр не без труда выдержал многообещающий императорский взгляд.

— Я все сделаю, Ираклий. Я обещаю…

— Это — ам-ха-рец, — по слогам процедил император, — варвар. Еретик из еретиков! Ты для него — никто!

Патриарх густо покраснел и насупился.

— Он все мне расскажет, — не разжимая губ, процедил он. — Если хочешь, прямо при тебе.

Ираклий на секунду ушел в себя, кинул взгляд на потолок, словно прикидывая, появятся ли там брызги крови после этого, Бог весть, какого по счету дознания, и досадливо цокнул языком.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.