Дело о смерти и меде

Гейман Нил

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Дело о смерти и меде (Гейман Нил)

Дело о смерти и мёде

Нил Гейман

В краях, где появлялся убеленный сединами старик с огромной коробкой за плечами, еще долго после его исчезновения судачили о том, что же могло случиться с этим чужеземцем. Многие сходились во мнении, что он принял свою смерть где-нибудь на узкой и тесной для двоих горной тропинке; они же, не покладая рук, раскапывали подпол в крохотной хижине на вершине холма, принадлежащей Старику Гао, надеясь отыскать богатство или редкое сокровище. Что же они там нашли? Пепел, золу и несколько обгоревших жестяных поддонов.

Естественно, такое стало возможно после того, как пропал и сам Старик Гао. В тот отрезок времени, пока из Ляцзяна присматривать за пасекой на холме не приехал его сын.

Скука, —написал в 1899 Холмс, — вот первопричина всех проблем. Отсутствие интереса. Кажущаяся банальность происходящего. Преступление не может не привлечь к себе внимания, если в его раскрытии кроется вызов самому себе. Когда же все разгадки очевидны, или в преступлении не кроется вообще никакой загадки, — какой тогда смысл тратить на них время.

Простой пример: убит человек. Очевидно, что кто-то его убил. Не так очевидны причины, но то, что их всего пригоршня, — понятно. Кому-то он где-то перешел дорогу, или кто-то возжелал того, что было у этого человека, или же просто в припадке ярости произошло убийство. Где же в этих мотивах вызов сыщику?

В ежедневных газетах, читая полицейскую хронику, я раскрываю дело еще до того, как закончится статья. В общих чертах, но иногда и с точностью до некоторых деталей. Слишком безыскусны нынче преступления. Сыпать бисер перед полицейскими, предоставляя интересующие их ответы? Нет уж. Пусть сами думают; там, где я не вижу вызова самому себе, многие из них видят для себя.

Мой вызов — наступать на пятки разгадке. Тогда я действительно живу.

Холмы в этих краях неспроста называли горами: видеть на вершинах неплотный туман было обычным делом. На усыпанных яркими цветами склонах пасеку держал и Старик Гао. Жужжание пчел, перелетавших от бутона к бутона, особенно под жарким, хоть и бледным, весенним солнцем, всегда умиротворяло его. Но не приносило удовольствия, — ведь в деревне, за холмом и долиной, многочисленные ульи его двоюродного брата уже ломились от меда. А ведь год только начался. Конечно, по его мнению, желтый и светло-коричневый мед, который вырабатывали его пчелы, был куда лучше белого и тягучего, однако с продажи даже самого лучшего меда Старик Гао имел вдвое меньше своего деревенского родственника. Тем более и самого меда пчелы приносили ничтожно мало.

Конечно в них все дело. На пасеке двоюродного брата содержались сплошь трудолюбивые, неутомимые полосатые золотисто-коричневые работники. Они собирали пыльцу и нектар в совершенно невообразимых количествах. У Старика Гао пчёлы были черные, блестящие словно пули, — не прилежные создания, собиравшие лишь столько материала, сколько требовалось им самим, чтобы перезимовать. Бесспорно, излишек всегда находился, но его было совсем немного, и старый пасечник продавал его, не покидая деревни, — тогда кому-нибудь из соседей доставалась единственная маленькая баночка. Сверх этого можно было бы выгадать с продажи выводка: сладких на вкус ячеек, заполненных личинками пчел (натуральным протеином по сути), — однако такое случалось крайне редко, потому что после выемки пчелы замыкались в себе, становились сердитее и, соответственно, еще ленивее. Их не заботило в такие периоды даже необходимость выведения потомства, так что Старик Гао продавал ячейки с выводком, только когда не видел необходимости продавать мед в конце года.

Он был весь в своих пчел: такой же угрюмый и такой же суровый. Однажды он был женат, но его жена скончалась во время родов. Убив мать, сын прожил сам всего неделю, — уведя за собой и все слова, которые он мог бы сказать в день похорон отца, и все цветы и подношения, которые мог бы приносить на его могилу. После этих событий он видел себя канувшим в Лету, безвестным, никем незамеченным при жизни. Как его пчелы.

Но вот Старик Гао встретил того самого седого незнакомца, бродившего по едва просохшим горным тропинкам с внушительной сумкой, похожей на ящик, за плечами.

— Я не боюсь грабителей. — Так отвечал пасечник своему двоюродному брату, когда узнал от него, что по горам бродит какой-то чужеземец и разыскивает пчел. Разговор случился за несколько дней до этой встречи, когда Старик Гао приезжал в долину, намереваясь купить целое ведро отбракованного, нетрудоспособного выводка, скорее всего, обреченного там на смерть. Он заплатил за него невзрачную сумму. Это был корм для его пчел, во-первых; ну и если повезет, он мог бы и перепродать часть тому, кто не знал ничего об уготованной судьбе личинок.

Мужчины пили чай в хижине возле пасеки на другой стороне огромного холма. Двоюродный брат Гао переезжал туда поздней весной, когда пчелы начинали давать первый мед; он жил, спал и ел в ней, опасаясь грабителей, весь сезон, вплоть до первых морозов. За сотами и бутылями с белоснежным густым медом приходили либо жена либо кто-нибудь из его детей. Принеся в деревню, они продавали его там.

— Он не грабитель, — продолжил двоюродный брат. — Я направлю его к тебе. Ответишь на его вопросы, покажешь своих пчел, и получишь за это немного денег.

— Он разговаривает по-нашему? — спросил Гао, думая о незавидной судьбе того, кому придет в голову потревожить его черных, блестящих пчел. Думая также о том, что благодаря этой свирепости он может спокойно жить дома, а на пасеку приходить только за медом.

— Акцент у него ужасающий. Говорит, что учился языку у моряков, а они все в основном из Гуанчжоу. Но перенимает он буквально на лету. Хотя и уже старый.

Моряки Старика Гао не интересовали. Он вздохнул, — не только об этом, но и о том еще, что впереди предстоял четырех-часовой путь в свою деревню под не на шутку палящим дневным весенним солнцем. И еще о том, что его двоюродный брат мог позволить себе пить такой превосходный чай каждый день.

На свою пасеку он пришел ещё засветло. Мысль о достатке не выходила у него из головы, он взвешивал несобранный мед и соотносил выручки. У него было всего одиннадцать ульев, а у его двоюродного брата — больше сотни. Пока он мысленно управлялся с продажами, пчелы дважды укусили его: один раз чуть ниже мизинца, другой раз в шею, чуть выше ворота. Он бы и не заметил этого, — ведь за всю жизнь его укусили бесчисленное количество раз, да и места укусов давно уже не зудели и не распухали, — но когда кусают свои пчелы всегда обидно.

Встретились они на крылечке дома Вдовы Цянь. Рано утром этого дня к дому Старика Гао прибежал кто-то из местных мальчишек и сказал, что кое-кто — «высоченный, седой и, наверняка, варвар», так он сказал дословно, — расспрашивает о нем. Идти пришлось через всю деревню, но поспеть за легкими шагами мальчика было не просто. Скоро его провожатый вообще пропал из виду, свернув и скрывшись за одним из заборов. Старик Гао остановился. Осмотревшись вокруг, он заметил на крыльце знакомого дома седого крупного мужчину с чашечкой чая в руках. Пятьдесят лет назад он часто бывал в этом доме. Его жена и мать Вдовы Цянь были хорошими подругами, но сегодня он даже поверить не мог, что после смерти обеих женщин, об этом кто-то помнит. Вдова Цянь пригласила старого пасечника в дом, угостила чаем и представила чужеземцу. Поставив свою коробку на пол, он присел за маленький стол, отхлебнул еще чаю, поставил кружку рядом с кружкой Гао и сказал:

— Мне бы хотелось увидеть ваши пчелы.

***

Когда умрет Майкрофт, следом падет и Империя. Никто об этом не задумывался всерьез, кроме нас двоих. Его тело лежало передо мной, покрытое белой простыней с ног до головы, и мне казалось, что с двумя вырезанными на ткани глазницами, он действительно станет похож на приведение, — в самой распространенной, обыденной интерпретации. На смертном одре он, к моему удивлению, распух, стал еще массивнее и необъятнее. Белые пальцы были толстыми, словно колбаски.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.