Всех помню…

Ласкин Борис Савельевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Михаил Скороходов

РОДСТВО

Рассказ

Ехали в отпуск в Москву командир роты старший лейтенант Селезнев и замкомвзвода, деловой и напористый сержант Прямков. Селезнев — в очередной. Прямков — в краткосрочный. Ехали в одном вагоне. И, конечно, не обошлось у них без общих разговоров. И больше — о службе. Например, об учениях, на которых отличилась рота, недавно принятая Селезневым. И старший лейтенант высказался в том смысле, что сам факт предоставления ему без всякой заминки отпуска, безусловно, связан с успехами роты, зависел от солдат и от вас, мол, Прямков: не подвели в трудных условиях учений, действовали умно, сноровисто.

Прямкову было приятно это слышать и захотелось ответить, что он впредь будет делать еще больше хорошего, чтобы роту отмечали высокими оценками, а старшего лейтенанта почаще отличали по службе, Потом, глядишь, назначат и на батальон. Хотя к тому времени он, сержант Прямков, наверное, уйдет в запас и возвратится на завод в свой горячий цех — работать подручным сталевара, но ведь можно переписываться, и ему станет радостно, когда узнает, что бывший его командир роты командует батальоном.

Что-то неизъяснимо влекло Прямкова к старшему лейтенанту. Сержант попытался ответить ему откровением на откровение, четче выразить свои ощущения, но в голове у него ничего толкового не сложилось, и он только спросил, какая будет следующая остановка и не потребуется ли старшему лейтенанту чего-нибудь купить в станционном буфете — мигом сбегает. Селезнев ответил, что ему и самому приятно поразмяться. И поездное время опять потекло в замечаниях о чем-нибудь вдруг мелькнувшем за вагонным окном, в досужих мнениях о пассажирах, в рассказах о всяких случаях.

Так они доехали до Москвы, на платформе обменялись адресами, затем спустились в метро. Но тут оказалось, что ехать им в разные стороны и по разным радиусам. Они постояли еще и поговорили. На прощание старший лейтенант склонился к уху Прямкова и, словно задыхаясь, сказал:

— Вот приехал, а не уверен… Она — стюардесса, с виду фасонистая такая, кинокартинная.

— Да-а… это, конечно… — озадаченно и понимающе ответил Прямков, сдвинул фуражку на затылок и обнажил лоб в мелких родинках.

— Вот и гадаю: получится ли что у меня? — командир роты уставился на родинки Прямкова, будто впервые их видел. — Поедет со мной, а? Ведь какая у нее сейчас работа… Объявит фамилии экипажа, перечислит заслуги командира корабля, сообщит высоту и продолжительность полета и пожелает счастливого пути…

— Минеральную водичку с конфетами разнесет на подносике, — добавил Прямков. — А давно знакомы?

— Детдомовские с ней.

— Все будет хорошо, товарищ старший лейтенант, — помедлив для весомости, заключил Прямков и подумал, что уж он бы ничего не пожалел, чтобы помочь командиру. Но вот так подробность: старший лейтенант и его стюардесса — из детдома, как и он, Прямков. И сержант собрался было сообщить Селезневу о таком интересном совпадении, но толпа отнесла их к эскалатору, а там у старшего лейтенанта отказал замок на чемодане — пришлось тут те на ходу им заняться и кое-что уплотнить в чемодане. Плохо умещалась бутылка с лекарственными красными ягодами в собственном соку. Он опять удивился совпадению — сам везет такие; местные жители говорили ему, что они хороши от повышенного давления и привезти такой подарок из лесного края будет нелишним, найдется им применение.

Сейчас он доедет до станции метро «Пролетарская», позвонит Анастасии Ивановне и спросит, когда можно ей занести. Она писала ему, что работает в заводском музее, что там у нее много интересных экспонатов и старинных документов. Что ж, заведовать таким музеем почетно и как раз по возрасту для Анастасии Ивановны. Прежде чем стать директором детдома, в котором Прямков рос и учился, она долго работала на заводе у станка. Потом была директором профтехучилища, которое он кончал. Затем трудилась в кадрах завода и «распределяла» Прямкова.

«Ах ты, мои дорогой. Ну спасибо, попринимаю. Значит, по столовой ложке перед едой?.. И кто ж тебя надоумил-то? Ведь все вы там в армии богатыри, кто мог тебя надоумить ягоды привезти?» — спросит она и потянется погладить его по голове, как гладила в детдоме и профучилище. А последний раз, в отделе кадров, он застеснялся и не дался.

В метро было прохладно. Вот все ярче и ярче зарумянились изразцы уходящей в черную прорву тоннеля стены, будто там далеко-далеко встало солнце и бросило первый луч. Потянуло ветерком, предвестником приближающегося поезда. Легонько качнулась люстра. И этот отсвет из тоннеля, это еле заметное покачивание люстры разбудили в Прямкове воспоминание о том, как он до армии по утрам ездил на работу.

В вагоне метро он полюбовался собой в дверном стекле, чуть повыше надписи «не прислоняться», нашел, что значки на кителе смотрятся значительно, и подумал, не сойти ли ему сейчас заодно на «Площади Ногина», чтобы заглянуть в гостиницу «Россия» и передать привет метрдотелю, отцу прапорщика. И сошел. Однако быстро обернуться не удалось. Отказаться сесть за столик было невозможно. Отец прапорщика оказался фронтовиком, вспоминал войну, рассказывал, что преподает теперь в гостиничном техникуме хорошие манеры будущим официантам и сервирует столы для представителей разных зарубежных фирм.

В «России» Прямков пробыл часа полтора и оттуда по телефону разыскал Анастасию Ивановну, договорился тотчас приехать к ней в музей. Но по дороге возле завода то и дело ему встречались знакомые, останавливали, интересовались, совсем ли он прибыл или в отпуске, делились заводскими новостями.

Музей помещался в старом, дореволюционной постройки зданьице, видавшем на своем веку и первый завком девятьсот семнадцатого, и столовку тридцатых годов, и поликлинику предвоенных лет… И это соответствовало теперешнему его назначению.

Прямков вошел и в полусумраке от приспущенных штор увидел стенды с документами, брошюрами, плакатами, листовками, протоколами заседаний, пожелтевшими от времени фотоснимками и какими-то бумагами, приметными резолюциями наискосок. Вдоль стены лежали черпак сталевара, лом, совковая лопата, клещи прокатчика, а над ними висели прожженная брезентовая роба и синие защитные очки. Рядом стояли коричневого тона скульптуры из гипса. Сталевара художник изобразил в момент, когда, должно быть, из пробитой летки брызжет расплавленная сталь, и наметанным взглядом мастер определяет степень ее готовности, но сталь слепит, жжет лицо, и он глядит на нее из-под рукавицы. Это было так знакомо, так близко Прямкову. Со стен на него смотрели портреты рабочих нескольких поколений, в картузах и с усами — люди времен революции; в кепках с большими козырьками — металлурги первых пятилеток; в касках — это наше время.

Прямков остановился возле берданки с пресненских баррикад девятьсот пятого года и вгляделся в фотографию ее хозяина — усача в картузе. Задержался у красного полотнища с призывом «Вся власть Советам!», наклонился над ржавым наганом с рассыпанными вокруг него позеленевшими патронами и прочел мандат бойца чоновского отряда. Потом двинулся дальше, к разделу «Великая Отечественная война», к лежащей там под витринным стеклом пилотке, чьим-то письмам с фронта и чьим-то — с завода на фронт, внимательно рассмотрел снимок ремонта в цехе танка, и вдруг его взгляд упал на офицерскую фуражку, совсем новенькую, современную, неожиданную здесь, среди экспонатов и реликвий.

«Откуда бы ей взяться?!» — удивился он и подержал фуражку в руках. Она пахла одеколоном.

Пора было дать о себе знать.

— Анастасия Ивановна, где вы? Здравствуйте! — крикнул Прямков и вынул из своего чемоданчика бутылку с ягодами.

— Я тут. Тут я, — откликнулся голос, и Анастасия Ивановна вышла из боковой комнаты с бутылкой таких же ягод. — Саня! Здравствуй, золотко! — бросилась она навстречу, обняла, сухонькая и, как воробушек, легкая. — А ведь не ты один приехал. Лешенька, — позвала она кого-то.

Трудно было поверить глазам. Из комнаты выходил командир роты Селезнев.

— Прямков? Здесь? Как?

— Как и ты, Леша. Он тоже мой, детдомовский. Годов пяток вас разделяло. Ну да, пяток, — подумала и подсчитала Анастасия Ивановна.

— Да ведь мы же вместе служим! — воскликнул Селезнев. — Да и ехали вместе!

— И не знали?.. Бат-тюшки! — всплеснула она руками. — Вот уж нехорошо, вот непростительно!

— Да-а… дела… Из одного детдома, а не знали.

— Ай-яй-яй, — закачала головой Анастасия Ивановна, разглядывая их. — А молодцы-то какие собой, вот уж действительно! Статные, подтянутые, красивые. Как из нашей подшефной части — при знамени стояли в клубе на торжественном заседании в День Победы. Ты, Лешенька, по всему видать, командир над Сашей. Уж не очень строжись и генералам не давай его в обиду, приглядывай за ним — он у тебя, как братишка младшенький. — И она погладила на Прямкове погон.

— Ну что вы, Анастасия Ивановна! — смутился он, одернул китель, всем своим видом показывая, что забота излишняя.

— Нет, нет, будьте там у своих ракет и танков поплотней плечом к плечу, другим пример подавайте, как ваши деды, родители, — повела она глазами на стенды.

— Мы уж и так, — придя в себя от неожиданности встречи, улыбнулся Селезнев. — Как мы на последних-то учениях, Саша!.. Расскажем Анастасии Ивановне?

— Будьте, как братья, — продолжала Анастасия Ивановна. — Вот погодите, что я вам сейчас покажу…

Она стала рыться в папках на стульях и подоконнике, приговаривая: «Да куда же это у меня подевалось, куда подевалось?! Повремените, ребятки, сейчас найду, вчера в руках держала, а куда положила, куда сунула, не помню… Столярка с витриной тянет, а то бы давно под стеклом лежало. Ага, вот!»

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.