Собака

Ханпира Елена

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Собака (Ханпира Елена)

Нас накрыли в одиннадцатом часу, когда Лара уже взялась за перчатки, а я — за самовар, отнести в кухню. Так, с самоваром в руках, они меня и застали. Я даже не сразу сообразил, как же мне повезло. Только когда пристав, ткнув в меня коротким пальцем в белой перчатке, осведомился:

— Кто таков? — в то время, как у других забирали паспорта и скручивали руки, а жандарм неуверенно ответствовал:

— Ихний, вашебродь, — у меня екнуло сердце, и я что-то замычал.

До той минуты, клянусь, я не испытывал страха. Я видел, как побледнела и отскочила в сторону Лара, когда жандармы вломились в дверь, видел инстинктивное движение Бодрова — к столу, хотя ничего на нем не лежало, кроме хлеба и варенья (Лара любит варенье из земляники, я для нее купил), видел, как рука Володи судорожно дернулась — за пазуху, и была перехвачена плавным, почти нежным движением «архангельской» руки и ласковым:

— Не надо, господин Бронштейн.

Они всех знали пофамильно, сволочи. Всех, кроме меня и Лары. Это потому, что мы вошли в группу только третьего дня. Значит, тот, кто выдал, не владел более свежими сведениями. Так-так.

Наверное, все произошло очень быстро, потому что никто не успел выстрелить. У Бодрова выбили пистолет, а самого повалили на пол. Руки скрутили всем, даже Ларе и Зине, и только я стоял, как дурак, с еще горячим самоваром в руках. Глупое мое положение спасло меня: я как бы остался вне подозрений хотя бы на первый момент.

Все было, как в кошмаре. Они все знали и ни о чем не спрашивали, так что в голове у меня не было решительно ничего кроме: теперь конец, все. И: «Вот как оно бывает!» Моих товарищей вертели по комнате, обыскивая и отбирая документы (липовые, конечно) и оружие, и только я застыл в неподвижности со своим самоваром. И когда уже выталкивали одного за другим в сени, пристав спросил:

— Кто таков? — и ткнул в нас с самоваром коротким пальцем в белой перчатке.

Меня точно осенило. Да, именно осенило. Я залепетал, залепетал, и с каждым словом ужас все более охватывал меня. Когда у меня не было надежды, я не боялся. Теперь же я вдруг оказался отдельно, со мной особый разговор, он не знает меня, как не знает Лару. Но Лара уже себя погубила, всем своим поведением…. А я… Господин пристав, я тут случайно, хозяин может подтвердить, живу в соседнем нумере, зашел за самоваром, посидел минут пять — уж больно компания веселая, барышни… и только уходить собрался…

— Документы, — буркнул пристав в прокуренные усы.

Я засуетился. Я не знал, куда деть самовар. Руки задрожали. Ничего, это так и надо, пусть видят, что я боюсь, значит, не террорист. Так убедительней.

Я, наверное, выглядел очень убедительно. Но меня все же вывели к перепуганному хозяину для опознания. Тот подтвердил: да, жилец, два месяца, тихий, с господином Липатовым — постольку, поскольку, по-соседски; нет, ничего не замечал… да и за господином Липатовым… сохрани Господь.

Вот это он зря, дурак, сказал. Прошли с обыском в мой нумер, перерыли все, ничего не нашли. Побросали все кое-как, распороли подушки. Обыск — это ужасно, я второй раз в жизни видел обыск, в первый раз случайно в Твери, где я гостил у тетки, меня попросили быть понятым, брали какого-то фальшивомонетчика… Там плакала маленькая девочка, когда поднимали половицы. Я много раз представлял, как это будет со мной. Нет, ничего они не нашли, и не могли найти. Сундуки с прокламациями? Печатный станок? Динамит? Глупости. У меня не было даже пистолета, Бодров еще не выдал. Документы настоящие. Пристав распорядился вывести меня на улицу. Было уже темно, везли меня одного, остальных уже отправили. По дороге я пытался сосредоточиться и выдумать правдивую историю, но в голове только и вертелось: за самоваром зашел, а тут вы… А что еще придумывать? Документы в порядке… Господи, пронеси!

Часа два или три я просидел в какой-то комнате с потрескавшейся штукатуркой, обливаясь потом и думая о самоваре. Товарищей моих не было видно. Их, наверное, допрашивали. Я думал о том, хорошо ли, что нас разделили. С одной стороны, плохо: нельзя сговориться. С другой, хорошо: со мной особый разговор, меня пока к козлищам не причислили. А если их тоже разделили? И я — один из них… из козлищ.

Я как-то был арестован студентом «за беспорядки». С тех пор побывал в разных передрягах, но не сидел, и меня называли везунком. Я, признаться, завидовал тем, кто попадался: они познали что-то бесконечно большее, чем я. Я бы гордился таким опытом. Но сейчас… я слишком хорошо знал, что нас ждет. Бодров сидел четыре раза. Бежал — три. Ему не жить. Да всем нам не жить. За такое не живут, как любил говорить Володя Бронштейн. Господи, пронеси!

Как хорошо, что у меня чистые документы. Я вспомнил, как Володя, ипохондрически поблескивая стеклами очков, внушал нам с Бодровым:

— Если метать буду я, то нужны документы на русское имя.

— Да почему же, Володя, на русское?

— Во-первых, к русскому меньше подозрений, не попадусь заранее, — объяснял он нам, как маленьким, а мы ухмылялись, как гимназисты старших классов. — Во-вторых, погромы, сами знаете.

Он не гнался за славой, Володя Бронштейн. Он боялся за отца с матерью и чувствовал ответственность за всех евреев.

— Падешь безымянным героем, Володя! — смеялись мы. Володе было все равно.

И всем было все равно. Бодров — человек-машина, он живет (жил?) только террором. Сергей Исакович, смотревший на Бодрова с обожанием, готов был хоть сейчас метнуть — и умереть. И я тоже. Неужели и я? Но то совсем другое дело, совсем другое.

Меня прошиб холодный пот. Они могут выдать меня! Они же не знают… Им скажут: ну-с, а какова роль господина Чернова? — и они не вскинут удивленно брови, не изумятся: какой-такой Чернов? Это с самоваром, сосед? Бросьте, он-то тут при чем…

Не знают! Выдадут!

— Господин Чернов!

На ватных ногах я шел по коридору. И предстал перед хорошо знакомым мне лицом — полковником Школяровым. Я его знал, а он меня — нет. А, может, и знал, а я и не знал, что он знает. Сейчас узнаю, знает он меня или нет. Дело в том, что в прошлом году мы на него готовили покушение — мстили за Крутоусова и Березнина. Дело сорвалось, а после нас заняли куда более важные лица.

— Ну-с, господин Чернов?..

Знает или нет?

Я принялся бормотать свою историю с самоваром. Полковник внимательно слушал. Рядом сидел какой-то штатский. Я не мог понять, верит мне полковник или не верит.

Он задавал мне вопросы. Откуда и как давно я знаю Липатова (это Бронштейн), не замечал ничего, где состою на службе, кто родители, что я делал у Липатова в комнате так долго (по показаниям хозяина, около десяти минут, на мое счастье, хозяин за нами не следил), как получилось, что в бытность мою студентом оказался замешан в предосудительном деле, связанном с антиправительственным выступлением, каких взглядов придерживаюсь теперь…

Я униженно заглядывал в глаза человеку, которого год назад собирался собственноручно застрелить, а он курил трубку и спрашивал, спрашивал… Я не видел в нем больше бывшую свою мишень. То был другой Школяров, для этого я был мишенью.

Потом Школяров распорядился увести меня «на несколько минут», как он очень любезно меня заверил.

Меня отвели в ту же комнату, но и комната была уже не та… Зачем Школярову меня уводить? Что он задумал? Опознание?

Я не ошибся. Когда меня снова вызвали к его превосходительству, то я увидел Бронштейна и Бодрова. Оба выглядели изрядно помятыми. У Бронштейна отсутствовали очки, и он щурился. Оба уставились на меня неопределенно, и я опять не мог понять: знают или не знают.

— Вот, господа, — любезно указал на меня Школяров, — знаком ли вам это господин? Не он ли к вам за самоваром заходил?

Его тон звучал иронически. У меня все сжалось внутри.

Кажется, прошло сто лет, пока Бронштейн тихо ответил:

— Это… мой сосед. Живет в четвертом нумере. Действительно, зашел за самоваром. Но задержался.

— Так-так. А что вы скажете, господин Бодров?

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.