Призвание варяга (von Benckendorff)

Башкуев Александр Эрдимтович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Призвание варяга (von Benckendorff) (Башкуев Александр)

А.Х. Бенкендорф

1783–1844

(Копия парадного портрета кисти Д.Доу из серии портретов русских генералов — участников Войны 1812 года. 1819–1829. Военная галерея 1812 год.

Оригинал уничтожен по Высочайшему повелению Императора Николая I в 1845 году.)

Часть I

Моцарт:

Да! Бомарше ведь был тебе приятель; Ты для него Тарара сочинил, Вещь славную. Там есть один мотив… Я все твержу его, когда я счастлив… Ла ла ла ла… Ах, правда ли, Сальери, Что Бомарше кого-то отравил?

Сальери:

Не думаю: он слишком был смешон Для ремесла такого.

Моцарт:

Он же гений. Как ты, да я. А гений и злодейство Две вещи несовместные. Не правда ль?

Сальери:

Ты думаешь?

(бросает яд в бокал Моцарта)

Ну, пей же…

Замысел этой книги родился у меня много лет назад, на одном из вечеров в зиму 1831–1832 годов. Это было волшебное время: мы только что покончили с Польским Восстанием, балы следовали один за другим, — общество ликовало.

Мне тоже сыскали повод для торжества. Государь наградил меня Виртутом Милитари — Высшим Орденом Царства Польского. В шайках — всех мажут кровью.

Не хочу выглядеть чистоплюем и объяснюсь, — на мой вкус лютеранская Латвия так же отлична от православной России, как и чертова Польша. И если поляки жаждут Свободы от русских, того ж требуют и мои латыши. Поэтому я отказался поднять егерей на эту пирушку и вступил в бой лишь когда польская мразь стала жечь церкви, да вешать русских попов.

Война — войной, Свобода — Свободой, но слуги Божии (какой бы Веры они ни были) — безоружны и не вступиться за них — страшный грех. Когда мои лютеране прибыли, наконец, на войну, Государь был столь счастлив, что сразу хотел наградить, но я — отказался. Теперь, после общего омовения в польской крови, отказ выглядел бы Бесчестным и я принял награду.

Бал, данный мной по этому случаю, отличался особой пышностью и весельем. (Не потому, что я получил эту висюльку, иль истребил еще кучу католиков, но — в ознаменование новых льгот, вырванных нами у русских.)

Была вся столица — положительно вся: Августейшая Чета впервые «вывела на свет» Наследника и столичные барышни падали в обморок от одного взгляда юного принца. Из министров и сенаторов были все. Все пришли свидетельствовать мне почтение. (А может не мне, но — моим егерям, без коих русские так и не справлялись с поляками.)

Успех был совершенный. Гости разъезжались под утро, и на прощание Государь, будучи в легком подпитии и потому — хорошем расположении духа, изволил предложить продолженье банкета в другой день в узком кругу.

Левашов сел писать список «узкого круга», а мы с Орловым и Государем стали выдвигать кандидатов. Набралось человек тридцать (без дам), — все либо «немцы», иль из сильно сочувствующих. Разумеется, такая пьянка не могла обойтись без слабого пола и мы пригласили всех жен и… наших подруг. С их благоверными. Мы ж — не китайцы и знаем кое что о приличии.

Список уже закрывался, когда я приметил, что Государь жаждет видеть еще одну даму, но не решается просить нас об этом. Я толкнул в бок графа Орлова. Он отрицательно покачал головой, ибо крепче других заботился о Чести, но Левашов, приметивший наши все перемигиванья сразу спросил:

— Кого еще, братцы?!

Я отвечал:

— Может быть, Пушкин? Должен же быть и шут за столом…

Государь сразу обрадовался, Левашов же нахмурился хуже Орлова и сухо сказал:

— Это твое награждение, кого хочешь и — приглашай. Но я б не советовал — общество не поймет. Вам, немцам, оно ни к чему, а русские не поймут.

Здесь я раскрою известную тайну. Да, Государь больше немец, чем русский, ибо воспитывался в нашей среде и просто не знал русских понятий. О Долге, Чести и Крови.

Ему нравилась юная Пушкина и он не мог взять себе в толк, почему нельзя пригласить ее (с мужем, конечно) к себе на обед. Верней, почему русская знать так ярится при одном слове «Пушкин».

Дело же в том, что у русских понятие «Честь» более родовое, чем у всех европейцев. Именно Родовая Честь требовала у многих из нас держать «гиблую высоту» на Войне. Ценой собственной жизни, но и Чести — сыновьям, внукам и правнукам. Верен и обратный пример.

Пушкины навсегда запятнались тем, что дед Александра Сергеевича был зачинщиком и участником всех бироновских безобразий. И если к Бирону, Остерману и Левенвольду отношение в русской среде было больше брезгливым — «мол, что взять с этих немцев», то к русским их блюдолизам… Согласитесь, что когда бьет, да вешает иноземец — ему можно простить, но когда вроде бы свой…

Дети Изменника на Руси страдают всецело, внуков же избегает чаша сия, если дед с другой стороны своей Честью покроет Бесчестие свата. Увы, с Ганнибалами судьба обошлась даже гаже… И дело не в крови, — те же Кутузовы ведут род от мамлюкского султана Коттуза, а в том — каким местом арапчонок Абрам стал генералом. И если с сыном Изменника на Руси не здороваются, потомков «ночного горшка» в казарме ждет худшая участь.

Прежний Государь знал эти вещи и не привечал «сию порчу», Nicola же настолько далек от русского языка и Культуры, что просто не знал про такого поэта.

Я же, будучи гроссмейстером «Amis Reunis», обязан Уставом и «Целью Бытия» нашей Ложи содействовать развитию Русской Культуры. И вот, по согласованью с «Великим Востоком» моего кузена Сперанского («Amis» не имеют права на деятельность вне Прибалтики и в России обязаны просить обо всем «Великий Восток»), я однажды «подвел» моего протеже к Государю. Царственному кузену было плевать — кто получит права на Имперский «станок» и он с радостью свалил на меня этот груз.

Вот и пришлось мне потеть, приглашая поэта, развлечь толпу то туда, то — сюда. Это — нелегкое дело, ибо по русским понятиям сие покровительство «порчакам» пятнает Честь самого благодетеля. Именно сия запятая принудила нас в свое время всерьез обсуждать — кому из русских поэтов мы даем покровительство.

Было три претендента: Пушкин, Катенин и Кюхельбекер. Катенин уже тогда сильно пил, Пушкин «был порчен» в глазах русского общества, а начать русскую словесность с человека по имени Кюхельбекер у моих Братьев не подымалась рука. В конце концов, согласились на том, что пьющего лишь могила исправит, Кюхельбекера никогда не признают своим среди русских, а Пушкина должен вывести в свет человек — будто не знающий русских порядков.

Вот так и вышло, что хоть «Культурой» у «Amis» и занимались Грибоедов, да Чаадаев, «выводить Пушкина» пришлось именно мне — «глупому немцу». Поэтому я и шел против русских понятий и правил:

— Мой брат хочет видеть конкретную даму и я приглашу ее с мужем на мое торжество. Прошу понять меня и не устроить скандала.

Второй бал выдался лучше первого. Так всегда бывает, когда встречаются только друзья. Многие жены, зная нас и что предстоит, сослались на нездоровье, да усталость от первого бала. Супруги наших подруг не рискнули докучать своим видом так что, — число дам было равно числу кавалеров. (Плюс-минус моя жена, Государыня, пронырливый Нессельрод, ухаживавший за обеими, пока я имел тур мазурки с «Прекрасной Элен» — графинею Нессельрод, да… Пушкин.)

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.