Часовщик из Эвертона

Сименон Жорж

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Часовщик из Эвертона (Сименон Жорж)

До самой полуночи, а то и до часу, он занимался обычными вечерними делами, вернее сказать, не совсем обычными, а субботними: субботы несколько отличались от прочих дней. Знай он заранее, что это его последний спокойный вечер, как бы он провел его — так же или по-другому? Выжал бы из него побольше? Придет время, и он еще призадумается над этим, да и над многим другим. Например: а был ли он впрямь когда-нибудь счастлив?

Но пока он ни о чем не подозревает и просто живет — не спеша, бездумно, не отдавая себе отчета в том, что кончается этот похожий на все другие, словно не раз уже прожитый вечер.

Дейв редко закрывал мастерскую ровно в шесть. Помедлив минуту-другую, вставал из-за стола, перед которым висели на крючках отданные в ремонт часы; потом вынимал лупу в черной эбонитовой оправе, которую почти весь день держал в глазу наподобие монокля. Неужели спустя годы ему все еще казалось, что он работает на хозяина, а значит, не должен слишком поспешно кончать работу?

Миссис Пинч закрывает свое агентство по продаже и найму жилья ровно в пять. Парикмахер по соседству, чтобы не задерживаться, уже с половины шестого отказывает клиентам; почти всегда Гэллоуэй, отпирая витрину, видит, как тот усаживается в машину и отправляется домой. У парикмахера прекрасный дом на холме и трое детей-школьников.

Точными, неторопливыми движениями, как человек, привыкший работать с тонкими, дорогими вещами, Дейв Гэллоуэй за несколько минут убирает с витрины часы и украшения, пряча их в сейф в глубине мастерской. Часы дороже ста долларов он не держит, да и стодолларовые только одни - остальные дешевые. Украшения — сплошь накладного золота, с фальшивыми камнями. Сначала он попробовал торговать обручальными кольцами с настоящими бриллиантами, каждый камешек примерно в полкарата, но обитатели Эвертона за покупками такого рода предпочитали ездить в Покипси, а то и в Нью-Йорк. Может быть, стеснялись покупать обручальные кольца в кредит у знакомого?

Он сложил выручку в особое отделение сейфа, снял холщовый халат, повесил на специальный крючок на двери стенного шкафа, надел пиджак и огляделся, проверяя, все ли в порядке. Шел май, солнце стояло еще высоко в нежно-голубом небе, воздух с утра был неподвижен. На улице, запирая мастерскую, он машинально бросил взгляд на кинотеатр, над которым, хотя было еще совсем светло, уже загорелась неоновая вывеска «Колониальный театр»: по субботам картины начинают крутить с семи. Перед кинотеатром раскинулась лужайка с несколькими липами, их листва едва шевелилась.

Еще на пороге Гэллоуэй закурил — за день он выкуривал сигарет пять-шесть, — потом не спеша обогнул длинное здание, первый этаж которого был сплошь занят магазинчиками и мастерскими. Он жил на втором этаже, как раз над собственной мастерской, но она не сообщалась с квартирой, и чтобы попасть домой, ему надо было свернуть за парикмахерской налево и по двору дойти до входной двери.

Как обычно по субботам, днем к нему забежал сын и предупредил, что обедать не придет. Наверно, перехватит где-нибудь сандвич или бутерброд с сосиской — скорее всего в кафетерии «Перекусим у Мака».

Гэллоуэй поднялся по лестнице, повернул ключ в замке и, пройдя в комнату, сразу распахнул окно. Из него открывался почти тот же вид, что из мастерской: те же деревья, та же вывеска над кинотеатром; ее светящиеся буквы среди бела дня выглядели несуразно и даже тревожно.

Он давно перестал замечать, что каждый день совершает одни и те же движения в одном и том же порядке и, быть может, именно это помогает ему выглядеть таким основательным и надежным. В кухне все по местам — посуду после ленча он всегда моет перед уходом. Он помнит, где именно лежит в холодильнике кусок ростбифа и какой он на вид; все вещи сами, словно по волшебству, шли ему в руки; вот уже и на стол накрыто: стакан воды, хлеб, масло — все на месте, а в кофеварке закипает кофе.

В одиночестве он всегда читал за едой, но все равно слышал и птиц на деревьях, и знакомый звук заводимой машины. Отсюда ему видно ребятишек, они уже толпятся перед кинотеатром, хотя войдут только в последнюю минуту.

Маленькими глотками он выпил кофе, вымыл посуду, смел хлебные крошки. В его поведении не было ровным счетом ничего необычного; за несколько минут до семи он опять вышел на улицу, кивнул хозяину гаража, который вместе с женой направлялся в кино.

Поодаль он заметил компанию парней и девушек, но Бена среди них не увидел, да, впрочем, и не искал его: сын не любит, чтобы за ним следили. О слежке между тем и речи нет. Бену это хорошо известно. Если отец на улице и проводит сына глазами, то вовсе не для того, чтобы выведать, куда тот идет и зачем: просто ему приятно лишний раз, пусть мимоходом, почувствовать близость к сыну. Шестнадцатилетнему парню этого не понять. Само собой, когда Бен гуляет с друзьями или подружками, ему не хочется, чтобы отец их разглядывал. Разговоров об этом у них никогда не было. Просто Гэллоуэй чувствовал, что так оно и есть, и не настаивал.

От дома, где помещались и мастерская, и квартира, было рукой подать до Главной улицы; на нее он и вышел, миновал аптеку, открытую до девяти, прошел мимо белоколонного здания почты, мимо продавца газет. Машины проносились, едва тормозя, а то и вовсе не сбавляя скорости, словно не замечая, что едут через городок.

Обогнув бензоколонку, примерно в четверти мили от дома, он свернул направо по обсаженной деревьями улице; все дома на ней были белые, перед каждым — газон. Эта улица никуда не ведет, на ней не увидишь машин, кроме тех, что принадлежат здешним жителям. Все окна были распахнуты; ребятишки еще играли на воздухе, мужчины без пиджаков, в рубашках с закатанными рукавами, толкали по траве газонокосилки.

Каждый год приходят эти теплые, почти душные вечера со стрекотом газонокосилок, таким же неотвратимым, как осенью — шуршание грабель по палой листве и запах этой листвы, а там уж неизбежный скрежет лопат по слежавшемуся насту.

На ходу он поминутно здоровался и раскланивался со знакомыми. По вторникам он, как правило, бывает в муниципалитете, на собраниях школьного комитета — он там секретарь. Остальные вечера, кроме субботы, чаще всего сидит дома: читает, смотрит телевизор.

Но субботний вечер отдан Мьюзеку — тот, наверно, уже поджидает на веранде, в кресле-качалке. Дом Мьюзека, деревянный, как и все здешние дома, стоит в самом конце улицы; он прилепился к склону, так что первый, если смотришь с холма, этаж оказывается со стороны улицы вторым. Он покрашен не белой, а светло-желтой краской, метрах в пятидесяти от него начинается пустырь, куда сносят всякий ненужный хлам: детские кроватки, сломанные коляски, прохудившиеся бочки.

С террасы виден городской стадион, где летом каждый вечер тренируется бейсбольная команда.

Гость и хозяин не слишком церемонятся друг с другом. Гэллоуэю и в голову не приходит пожать Мьюзеку руку, а тот при появлении гостя отделывается невнятным бурчанием, кивая в сторону второй качалки.

В эту субботу все было как всегда. Они наблюдали издали за бейсболистами в белой форме на зеленом, постоянно темнеющем фоне площадки, прислушивались к выкрикам, к свисткам толстяка тренера, который днем торгует в скобяной лавке.

— Вечерок что надо! — усевшись, обронил Гэллоуэй вместо приветствия.

Мьюзек после паузы проворчал:

— Если они не сообразят заменить этого чертова подающего, к концу сезона последнее место им обеспечено.

Мьюзек всегда разговаривает брюзгливым тоном, улыбается нечасто. Дейву Гэллоуэю и не вспомнить, как выглядит его улыбка. Зато, бывает, Мьюзек разражается громовым хохотом, от которого постороннему человеку становится не по себе.

Обитатели Эвертона больше не боятся Мьюзека — привыкли. Но за пределами городка его запросто могут принять за беглого каторжника, одного из тех, чьи фотографии анфас и в профиль красуются на почте, снабженные подписью: «Разыскивается ФБР».

Гэллоуэй не знает, сколько Мьюзеку лет, и никогда не спрашивал его ни о возрасте, ни о том, из какой именно европейской страны он был вывезен еще ребенком. Ему известно лишь, что Мьюзек вместе с родителями и не то пятью, не то шестью братьямии сестрами переплыл океан на корабле, полном иммигрантов, и что жили они сперва в предместье Филадельфии. Куда подевались его братья и сестры? Этой темы они никогда не касались, не говорили и о том, чем занимался Мьюзек два десятка лет, до того как приехал один в Эвертон и осел здесь.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.