Иерусалимские сны

Шаргородские Александр и Лев

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Иерусалимские сны (Шаргородские Александр)

Любимым, покинувшим нас…

Впервые я очутился в Иерусалиме моей двенадцатой весной…

Во время объяснения теоремы я уснул и вдруг оказался в незнакомом городе. Все было из жёлтого камня. Дыхание пустыни висело над ним. Я брел вдоль городской стены, каких-то гробниц, миновал высокую башню, входил под массивные арки ворот, видел золотой купол и, наконец, упёрся в толпу мужчин в черных шляпах. Толпа отчаянно молилась и раскачивалась.

Было жарко. Я бросил портфель, стянул форму, пионерский галстук.

Женский голос витал над толпой.

— Чему равен квадрат гипотенузы? — вопрошал голос.

— Борух ато, Адойной, — дружно отвечала толпа.

— Садись, двойка, — опять раздался женский голос. — Зайцева, ответь ты.

Глубокий старик со слезящимися глазами начал отчаянно бить себя в грудь.

— Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, — детским голосом произнес он…

Я побрёл дальше — шумный базар окружал меня, гортанные выкрики догоняли, и пьянили пряные запахи. Я болтался по мозаичной эспланаде, по улице с римскими колоннами, забирался на плоские крыши.

Я не знал, где нахожусь, думал, что это Африка или Бомбей, но когда я рассказал отцу про этот город, он сразу сказал: Иерусалим.

— Туда ушел твой дед, Мошко Весёлый, и не вернулся. Ты случайно не встретил его?..

Возможно, я б и повстречал деда, но математичка Зубович так орала, что я мгновенно перенёсся из Иерусалима в Ленинград, в дождь, в серую школу, в квадрат гипотенузы…

— В классе есть лишние люди! — вопила Зубович и лупила деревянным треугольником о стол. — Чему равен квадрат гипотенузы, паршивец?!

Внезапно я встал, подошел к стене, начал раскачиваться и бить себя в грудь.

Математичка раскрыла огромный рот, он напоминал параллелепипед.

— Квадрат гипотенузы равен Борух ато, Адойной, — ответил я.

Параллелепипед закрылся. Затем Зубович так шуранула треугольником, что гипотенуза сломалась и угодила мне в голову.

— Два, — вопила математичка, — два!

И вывела жирную двойку в журнале, дневнике и на доске…

— Если бы она знала, где ты был, — заметил папа, — ты бы вылетел из школы.

Много раз я пытался снова попасть в Иерусалим. Я засыпал на географии, истории, литературе, даже на физкультуре — я попадал куда угодно, только не в Святой город.

— Жаль, — вздыхал папа, — возможно, ты бы там встретил Мошко Весёлого…

* * *

Деда я встретил лет через тридцать ленинградской белой ночью, где-то после седьмой рюмки.

Он въехал в мою комнату через восточную стену на зелёном ослике, жующем синюю травку.

— Мошко Весёлый, — представился он.

Я сразу узнал его.

— У тебя не найдется немного синей травки? — спросил он.

Я пошёл на кухню, полез в холодильник и между засохшим сыром и заплесневелой колбасой обнаружил пук синей травы.

— Увядшая, — сказал дед, — мой ослик не будет её кушать. Ты не мог бы нарвать свежей?

Я спустился, прошел через двор, вышел на Владимирский проспект — повсюду росла синяя трава.

Я нарвал немного и поднялся на свой четвёртый этаж.

Дед снимал с ослика оранжевую сумку.

— Час назад видел бабушку, — произнес он и достал штрудл. — Ещё горячий…

Бабушка моя, Неся Печальная, умерла лет пятьдесят назад.

— Как она себя чувствует? — поинтересовался я.

— Неплохо, — ответил дед, — ничего не болит. Вот уже лет пятьдесят…

Бабушку, как и деда, я никогда не видел — только знал, что она пекла самый вкусный штрудл в местечке.

И действительно, такого пирога я никогда не ел. Но где она его пекла?

— Накапай, — попросил дед и подвинул рюмку.

Я налил.

— Лехаим, — сказал дед, опрокинул водку и с интересом уставился на телефон.

— Вос ис дос? — спросил он.

— Телефон, — ответил я.

— Вос ис дос «телефон»?

— Это хитрая штука — по нему ты можешь поговорить с кем угодно.

— Вей из мир, — вскричал дед, — тогда побалакай с бабушкой. Поблагодари за пирог.

На ослике он подъехал к телефону.

— Неся, — начал он, — ты слышишь, Неся…

Я пошел в ванную и прямо в одежде залез под холодный душ.

Когда я вернулся, дед еще разговаривал с Несей.

— Пирог понравился, не волнуйся, я скоро буду…

Бледное небо светлело. По улице прогромыхал первый трамвай. Ослик вздрогнул.

— Дед, — вдруг спросил я, — скажи мне, дед, почему ты тогда не вернулся?

Дед хитро улыбнулся, цокнул языком и выехал на ослике через восточную стену в белую ночь…

По утрам в начале века дед пел.

— Человек — как птица, — говорил он, — прежде, чем найти себе пропитание, он должен пропеть.

Дед вставал рано и заливался. Всю оставшуюся жизнь Несе Печальной по утрам не хватало его пения.

Попев, дед приступал к работе.

Никто и никогда не видел его грустным.

— Чтобы долго жить — надо чаще умирать со смеху, — говаривал он.

Ничто не портило ему настроения.

— Мошко, — говорила Неся Печальная, — сегодня опять на обед ничего нет.

— Не расстраивайся, — успокаивал он, — зато какой у меня аппетит.

Однажды Неся проснулась от смеха Мошко.

— Что такое? — спросила она.

— Мне приснилось, что я разбогател, — ответил он.

Периодически их хату грабили.

— Не вздыхай, Неся, — улыбался дед, — в конце концов воры украдут наши цорес…

Глаза его всегда улыбались, и рот улыбался, даже уши, казалось, улыбались.

— Идн, — говорил он, — жизнь наша — короткий анекдот. Пусть он хотя бы будет смешной…

В те годы по Украине гуляла такая майса:

Король пообещал заморскому принцу свою дочь.

— Принеси мне только рубаху веселого человека.

Долго принц бродил по разным землям. И нигде не было весёлых. Наконец он наткнулся на одного еврея.

— Ты весёлый?

— Я весельчак, сеньор.

— Давай мне твою рубаху!

— Если б она у меня была…

Мне кажется — эта майса про моего деда, Мошко Весёлого.

Дед ушел в Иерусалим задолго до моего рождения.

Как-то, в начале века, где-то посреди ночи он проснулся, сел на кровати и начал натягивать продранные брюки.

— Если бы эта собака не разрушила Храм, — сказал он, — я бы родился в Иерусалиме, а не в Мястковке.

— Ты куда, Мошко? — спросила Неся.

— Спи, спи, я скоро буду — схожу ненадолго к Стене Плача. Одна нога здесь — другая там…

— Чего вдруг? — Неся поднялась с кровати.

— Мне надо кое-что спросить у Бога.

— Иерусалим — это не Мястковка! Куда ты пойдешь в рваных штанах?

— Это первое, что я попрошу. И дело не в штанах…

— И как ты его найдешь, Иерусалим?

— А хиц ин паровоз! Куда ведут еврея его ноги, в Африку? И куда ведёт его сердце? Надо идти на запад — сначала будут Жабокрычи, потом Турция, потом Иерусалим. Слава Богу, я путешествую не в первый раз.

Дед был прав — до паломничества на Святую землю он путешествовал дважды: в Одессу на лошади и в Жабокрычи на телеге, запряжённой волом. Эти путешествия ничем не отличались, если не считать, что первый раз разбойники отобрали лошадь, а второй раз — телегу с волом.

— И не беспокойся, я иду пешком — сейчас у меня нечего отнимать.

— Мошко, — сказала Неся, — мы с тобой никогда не расставались, скажи мне, когда ты вернёшься?

— Скоро, — успокоил дед, — до Жабокричей максимум ночь ходу, от Жабокрычей до Турции — максимум три, а из Турции в хорошую погоду уже виден Иерусалим. Через месяц я буду дома. Ты видела мои ноги, — он вытянул их, — это же ходули!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.