Завещание

Странс Аль

Серия: Полуулыбка девушки в чёрном [2]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Завещание (Странс Аль)

Аль Странс Полуулыбка девушки в чёрном роман Книга вторая ЗАВЕЩАНИЕ 1 В прихожей квартиры Генриха Львовича прозвучал тревожный звонок в дверь. Все замерли в напряженных позах. Звонок повторился дольше и настойчивее.
- Артур, скройся в моей спальне, по коридору до конца. Все садятся вкруг стола в гостиной, пьют чай. Я пойду… открою, – Генрих Львович поправил свои густые длинные волосы, заметно поседевшие за последние несколько дней, и мужественно пошел открывать дверь. Он даже не спросил, «Кто там?», а просто распахнул её, демонстрируя полную уверенность в себе. На пороге оказался частный детектив Юрий Иванович Карп. Он с нетерпением ждал, когда же ему откроют, и тут же первым без приглашения прошел в прихожую.
- Юрий Иванович! Слава Богу! А мы ожидали другого… – воскликнул хозяин, не скрывая своей радости,– Прошу вас, проходите.
- Другой по дороге… возможно… – буркнул детектив и прошел в гостиную,– Добрый вечер дамы и господа, позвольте представиться, частный детектив Юрий Иванович Карп. Мы с Генрихом Львовичем сотрудничаем некоторым образом.
- Да, это мой хороший старый знакомый, консультант, он много лет работал в милиции, а потом в полиции, и, я думаю, поможет нам советом, а мы в долгу не останемся.
- Оставьте долги, Генрих Львович, дело очень серьезное. Я буквально на днях находился совершенно случайно в кабинете моего старого друга полковника Барсина, когда произошла встреча между ним и следователем Мартыновым. Я был в соседней комнате, но дверь была приоткрыта, и беседу я слышал. Мартынов взбешен, требовал официального открытия уголовного дела и ордер на арест вашего братца, Артура Львовича. Если он не здесь, его нужно предупредить, чтобы он немедленно исчез из Петербурга.
- Он здесь. Артур! – крикнул Генрих Львович вглубь квартиры. На зов появился Артур, бледный, с бегающим испуганным взглядом. Он робко прошел в гостиную и остановился напротив Юрия Ивановича.
- Я уже распорядился, Юрий Иванович, он на моей машине сам едет в Пулково, там садится на любой самолет, хоть в Израиль, хоть в Японию, и сегодня же ночью улетает.
- На вашей машине ему ехать нельзя. Я отвезу его в аэропорт.
- А что нам делать? – в растерянности спросил Григорий Павлович.
- Вам желательно всем разойтись. До свидания. Он повернулся к выходу, остановился, обратился к Артуру.
- Замаскируйтесь как-нибудь, напяльте, что ли, шапку глубже на глаза и шарфом скройте пол лица. В лифт не садитесь. Я выйду первым, а вы сразу за мной. Если кто появится на лестнице, поднимитесь осторожно этажом выше, когда пройдут, спуститесь вниз и из подъезда сразу направо, я там с Жигулями буду вас ждать. Он быстро вышел. Артур получил в руки от брата мохнатую шапку, Анна повязала ему шарф.
- Ну, в добрый час, Артур! Не робей, Юрий Иванович надежный человек. Главное сразу найди Бориса Васильевича, и передай ему мою визитку. Иди, с Богом. Генрих Львович обнял его. Анна тоже обняла брата. Тот стоял как замороженный. Наконец собрался с мыслями, тряхнул головой и быстро вышел. 2 Примерно в это же самое время, вечером возвращался домой в квартиру по улице Большая Зеленина следователь Андрей Степанович Мартынов. Он поднялся по выщербленным ступеням полутемной и холодной лестницы на третий этаж, проклиная в душе происходящие и произошедшие в его России перемены. Открыв дверь, он оказался как будто в совсем ином мире. На него пахнуло теплом и запахом чего–то очень вкусного. Он устало снял пальто, башмаки и, сунув ноги в домашние тапочки, прошел на кухню, манившую его голодный желудок. У газовой плиты стояла весьма симпатичная блондинка, в коротком домашнем халате, открывавшем красивые ноги и скрывавшем чуть располневшую, но достаточно стройную фигуру. По возрасту, она была на десяток лет старше своего мужа, но выглядела, пожалуй, даже младше него.
- Привет, Верунчик! – подошел к ней сзади Андрей Степанович, пытаясь обнять за талию.
- Андрей, сколько раз я тебя просила не называть меня этим унижающим прозвищем! – резко выговорила она, отодвигаясь.
-Ну, что ты обижаешься… по пустякам, – с досадой убрал руки Андрей Степанович. Кухня была маленькая, тесная.
- Есть будешь? Или уже… - Буду. Чего наварила?
- Твоего любимого борща наварила, садись.
- С мясом?
- Нет, только с капустой! Чего глупости спрашиваешь. Какие новости?
- Да вот занимаюсь этим еврейским делом, я тебе рассказывал,– уселся он за кухонный столик, – младший сыночек, что прилетел из Америки, приехал за деньгами, а тут случай такой, отец при смерти и уже много лет, но не умирает. Вот он его и решил подтолкнуть с одной ступеньки, как говорится, а дальше он сам в могилу слетел. Он запустил ложку в густой красный дымящийся борщ и от удовольствия причмокнул губами.
- Ну-ка, Верунчик, подай мне деревянную ложку, такой борщ надо есть, как наши деды едали… - Ещё раз назовешь меня Верунчиком, я тебе этой ложкой по башке так съезжу, что мало не будет! – очень зло прошипела Вера, вытаскивая ложку, – а лучше не выпендривайся, и скажи честно, что горячо тебе, вот и просишь деревянную ложку.
- Ну, прости… забыл… устал я… - Ну и хорошо, поешь, за собой уберешь, и заваливайся спать. Всё равно после еды от тебя никакой пользы не будет.
- Верочка, а где Вовка?
- Шляется где–то.
- А уроки сделал?
- Вот сам его и спроси, я над ним не надсмотрщица.
- Хорошо, спрошу сам. Так вот, а дельце это, сдается мне, очень глубокие корни имеет. Много там замешано людей и весьма богатых и влиятельных. Семейка эта очень даже примечательная. Да ты слушаешь? Хорошо. Лев Давидович, почивший папаша их, имел брата Игоря Давидовича, который нынче в Бельгии тем же бриллиантовым бизнесом занимается… - Чай будешь?
- С Ленинградским тортиком. Остался ещё? Вовка не умял весь? Он может.
- Остался. Я спрятала, а то действительно всё под чистую съел бы.
- Спасибо, Вера… Так вот, сестра его одна в Нью–Йорке проживает, другая в Москве. Дети его, внешне, по крайней мере, вообще к занятию папаши отношения не имеют, но кто знает,– следователь начал откровенно увлекаться.
- А вы, Андрей Степанович, всем подряд эту тайную информацию разбалтываете, или только мне из родственных чувств, так сказать?- насмешливо остановила его жена.
- Вера… чего ты? Ты ж сама в милиции служила и отец твой, чего ж подкалываешь?
- Ладно, ладно, валяй дальше, я это так, проверить.
- Семья там еврейская очень крепкая, все в связи друг с дружкой, деньги делают, друг друга тянут и в обиду не дадут. Даже завидно.
- Оставь ты евреев, Андрей Степанович, они хотя бы иноверцы, они пришлые, им на Русь и на нас наплевать! А тут наши русские воруют! У своих же, у себя же! И крупно ведь воруют! Вот, что особенно обидно, Андрюша. И деньги эти или до казны не доходят, или из казны утекают! Она с тоскою посмотрела на окно в кухне, причудливо разукрашенное зимним ледяным узором. За окном трещал мороз, пробегавшие по замороженным рельсам трамваи издавали на поворотах протяжный истошный стон, словно режут скотину.
- Черт, как серпом… – выругался Андрей,– когда уже переедем? Надоело.
- Переедем, будь уверен. Я вот скоро снова в городской совет устроюсь, будет у нас и новая квартира, и дача, и хорошая школа у Вовки. Забыл, я ведь экономист по образованию, деньги считать умею.
- Это ты про комиссии всякие, что разрешения выдают на строительство, да на бизнес? Сама же минутой ранее чиновников–лихоимцев поносила, а теперь… – язвительно, но не зло бросил он.
- Тьфу, дурак! «Деньги – не рожь: и зимой родятся», так мой отец говаривал. А что ты предлагаешь? Смотреть, как другие богатеют за твой счет и палец сосать?! – в сердцах отпарировала Вера,– Я же не из казны государственной тяну, а с вора шкуру снимаю. Сам–то денег делать не умеешь, только плакаться умеешь. Вот поучился бы у евреев! Я же не про взятки тебе говорила. Взятка это, что? Тьфу, мелочь! Взятку на Руси тысячу лет брали, берут, и будут брать. Это уже в крови. Я тебе про большие деньги, про деньжищи толкую!
- Ладно, понимаю,– он с опаской покосился на жену, зная, что не стоит доводить её до точки кипения. Он побаивался Веры, понимая её превосходство над ним. Вера была человеком прагматичным, волевым и деловым. Характер у неё был крут, в отца, подполковника милиции, погибшего в автокатастрофе. Он тоже был человеком сильным, смекалистым, не огранивающим себя предрассудками совести, шедшего по карьерным ступеням, даже ступая по головам друзей и приятелей. За относительно короткое время службы в милиции Ленинграда, а затем Петербурга, Василий Петрович построил себе шикарную дачу в пригороде Петербурга, обрел высокие знакомства и доверие и поднялся бы, вероятно, очень высоко, если бы не эта неожиданная, непредвиденная скоропостижная смерть. И именно тогда, когда он развелся с матерью единственной дочери Веры, и женился на молодой очаровательной фотомодели возраста чуть старше Веры. Но дочь отнеслась к его браку и разрыву с матерью, как раз легко и спокойно, в духе времени, в отличие от матушки. Она не любила свою мать за её внешнюю непривлекательность, а скорее, пожалуй, за не умение и не желание следить за собой и идти в ногу с модой. Ибо в интеллектуальном плане, её мать стояла много выше отца. Рядом с отцом она внешне выглядела серым безликим воробушком. Отец же Веры Васильевны Василий Петрович был крупным видным мужчиной, этаким запорожским казаком, приехавшим в Ленинград действительно из Запорожья ещё юношей и сохранившим свой неизгладимый украинский акцент, свою родную украинську мову. Он женился на русской женщине, библиотекарше по образованию, которая влюбилась в красавца Василия без ума. У неё была скромная квартира в городе, именно та, в которой теперь и проживали Вера с Андреем и сыном Володей. Родившись и проживая в Петербурге, Вера избавилась полностью от акцента отца, но гордясь им, взяла за пример его подход к делам, людям и жизни. Без неё вряд ли семья Мартыновых смогла приватизировать даже эту маленькую квартирку, которая сегодня, спустя всего несколько лет со дня приватизации стоила в пять раз дороже.
- Однако есть в истории этой одно смутное для меня место, – продолжил осторожно Андрей Степанович, – Вторую жену этого усопшего или усыпленного ныне Льва Давидовича убил водитель грузовика на загородном шоссе. Дело это вел Василий Петрович… - Что? Ты уверен?!
- Абсолютно.
- Мой отец?
- Так точно. И он, собственно, выловил преступника–водителя. Был ли там злой умысел или случайное дорожное происшествие мне не ведомо. Всё оформлено, как случайное обычное происшествие, превышение скорости, мокрая дорога и тому подобное… - Да, да, да…. Я слышала об этом деле … не от отца, он никогда не болтал, но я ведь служила в бухгалтерии милиции экономистом… В кулуарах говорили, что не всё так просто, что как будто этот Лев Давидович кому–то сверху дорогу перешел… Постой! – она в волнении поднялась с табуретки, приложив ладони к пылающему лицу,– А ведь мой отец погиб годом позже так же, при тех же обстоятельствах… Трейлер вылетел ему навстречу и смял, всмятку… Боже мой! 3 В конце декабря, в дни праздника Хануки, на севере Израиля шел дождь. В один из праздничных дней, раввин Эзра Гур торопился в скромную квартиру в доме по улице Тель в небольшом пригороде Хайфы. Это был молодой человек со светлым лицом, обрамленным густою темно русою бородою и такими же светлыми глазами, с каким–то необыкновенным сиянием радости. Казалось так же, что черный костюм его и новенькая черная шляпа сверкают тем же сиянием. Он ещё с улицы заметил, что на подоконнике окна квартиры нет положенного в этот праздник восьмисвечника с двумя зажженными свечами. Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь, и ему почти сразу открыла моложавая черноволосая женщина невысокого роста и со стройной, но очень худой фигурой.
- Здесь проживает семья Бен Давид?
- Да, это мы.
- Добрый вечер, с праздником Хануки. Я представитель хасидов хабада, которые и прислали меня к вам. Меня зовут рабби Эзра Гур, – произнес гость, на русском языке с весьма смешным, картавым акцентом.
- Проходите, пожалуйста, но мы не приглашали никакого раввина,– смущенно ответила женщина, пропуская его в комнату.
- Я знаю, но я получил из некоторых источников сведения, что семья новых репатриантов в дни праздника остается одна, а это не в традициях иудаизма, и уж подавно не в традициях хасидов Любавического реббе, – широко улыбнулся молодой раввин всем членам семьи. – Хасид это приверженец, или лучше последователь, или, не знаю, как точно будет, поклонник, что ли, – пытался незваный гость использовать весь арсенал своего русского лексикона,– а хабад означает – хохма, бина, дат, в переводе с иврита это ум, мудрость, вера. Это особое движение реббе из Любавича. Всего же за скромным столом восседало два человека, не считая женщину, принявшую раввина за посланника, от какого–то далекого и непонятного Любавического реббе.
- Познакомьтесь, Арье, мой муж, – указала она на пожилого, худого человека с седой короткой бородкой, – это только он новый репатриант. Мы с Шаем живем здесь уже около пятнадцати лет. Арье привстал и очень крепко пожал раввину руку.
- А вот наш сын, Шай… Шай, пожалуйста, поздоровайся… – но подросток отчего–то засмущался и вместо приветствия вдруг встал и вышел в другую комнату. Ему было на вид лет четырнадцать– пятнадцать. Был он худ и бледен и лицо его, как успел разглядеть раввин, отражало одно беспредельное страдание.
- Извините… мальчик немного плохо себя чувствует… - Не беспокойтесь, мы пригласим его чуть позже, а пока я принес вам гостинцы от нашей общины. Бананы, апельсины, хурма… Он стал выкладывать на стол подарки. Потом весело посмотрел на угрюмо сидевшего старика.
- У вас холодно. Почему вы не включаете отопление? На улице дождь. Он по-хозяйски подошел к электрической батарее и включил её. В небольшой комнате сразу стало теплее и уютнее.
- Можно я пройду к вашему сыну? Женщина удивленно кивнула. Странный гость удалился в комнату к Шаю.
- Номи, кто это? – в полголоса спросил старик.
- Понятия не имею. Эти религиозные ребята действуют, как правило, из лучших побуждений. Но кто его послал, я не представляю. Скоро появился в гостиной молодой раввин с юношей.
- Бог, Бог ведет нас и его пути неисповедимы. Но одно известно достоверно, что мы пришли в этот мир, чтобы исправить наши ошибки в прошлом. Однако теперь я хотел бы поговорить с вами о празднике. Шай, ты знаком с этой традицией, правда? Мальчик кивнул.
- У вас есть менора? Нет? Я принес с собой. Вот, небольшая, но очень симпатичная. Он достал из своей бездонной сумки восьмисвечник, бережно поставил его на стол, вынул свечи и спички.
- Шай, подойди ко мне, пожалуйста, – попросил он очень мягко и тот повиновался, несмотря на внешнюю ершистость.
- Мы зажжем с тобой три свечи потому, что сегодня наступает третья ночь из восьми, когда горело масло достаточное лишь для одного светильника. Что это было, ты знаешь, Шай?
- Это было чудо от Элоим.
- Что он сказал? – шепнул супруге старик.
- Элоим это Господь на иврите, – так же тихо ответила женщина.
- А когда это произошло, ты помнишь, Шай?
- Во время войны с греками. Они захватили Израиль и хотели заставить евреев молиться их богам.
- А ведь греки тогда были язычниками и поклонялись множеству богов. А у евреев единственных в те времена был один Бог. И так и остался, Бог един! Ты умница, Шай, это всё так, и восстание Маттитьягу и его пяти сыновей, которых в народе называли Маккавеями, что в переводе означает «молот», завершилось изгнанием греков из этой страны. Это случилось в древние времена, но чудо лампады произошло после победы! Иудеи убрали все символы греческих богов из Храма и хотели освятить его,– говоря это, раввин Эзра, смотрел своим лучистым взглядом на мальчика и тот, порою, при всей своей замкнутости, поднимал на него глаза и ловил этот необыкновенный свет. Номи так же заметила перемену в поведении сына и некую удивительно приятную атмосферу в её маленьком жилище с появлением этого человека.
- Когда всё было готово, они вдруг обнаружили, что особого масла для Божественного храмового светильника хватит лишь на один день. Для изготовления же нового кошерного масла нужно было, по крайней мере, восемь дней. И что они сделали, Шай?
- Они зажгли то масло, что было и освятили храм!
- Ты прекрасно знаешь историю, мой дорогой! И пока они готовили новое масло для храмового светильника, прошло восемь дней!
- И все эти дни горело то масло, что было только на один день! – уже сам живо произнес Шай.
- Вот и скажи после этого, что Бога не было за кулисами борьбы и победы иудеев над сильным и грозным завоевателем! А теперь, Шай мы поставим менору туда, где ей и положено стоять. Ты знаешь где?
- На подоконнике. Чтобы все видели.
- Прекрасно, Шай! Послушай, мы с тобой можем поменяться, ты будешь учителем, а я учеником. Ты всё знаешь лучше меня! Идем, зажжем свечи. Когда они выполнили обряд и поставили подсвечник с тремя горящими свечами на стол у окна, они заметили, что во многих окнах горят подобные огни. Они вернулись за общий стол в гостиной.
- А теперь, прошу, будем лакомиться типичным ханукальным блюдом. Он открыл коробку, ещё прежде выставленную им на стол, и попросил тарелки. По комнате разлился пряный аромат жареной картошки.
- Прошу вас, латкес, ещё горячие, моя супруга приготовила специально перед моим выходом к вам. Это картофельные лепешки, поджаренные в масле, прошу!
- А какая связь картошки с праздником? – несколько стесняясь, спросил старик.
- Масло!- воскликнул молодой раввин с детской радостью, подкладывая теплые ароматные маслянистые лепешки на тарелку Шаю. Сев рядом за стол, Эзра Гур, разглядел отца мальчика лучше. На бледном и небритом лице его с синими кругами под глазами лежала печать глубочайшей грусти, а в глазах отражалась неподдельная тревога. Он выглядел человеком постаревшим скоропостижно. После трапезы раввин спросил о потребностях семьи, о настроении, просил разрешения принять его завтра, а в субботу пригласил в свой дом на субботний ужин. Уходя, он пожелал всем золотых снов и доброй ночи. Уже на лестничной площадке Номи остановила его и просила принять конверт.
- Что это? – удивленно спросил Раввин.
- Это знак нашей благодарности… Тут не много, то что мы можем… мой муж, Арье, просил благодарить вас.
- Голубушка, вы знаете, то есть вы не знаете, что хасиды хабада никогда не берут денег за мицвот, иными словами за благодеяния! Поймите, дорогая, то, что я и мои братья по вере, делаем, приносит нам истинную радость и удовлетворение. Я не пришел к вам за плату. Мой раввин, учитель из Любавича, говорил нам, что человек рождается со сжатыми кулачками, как будто хочет всё удержать в своих руках, а уходит из жизни с распростертыми ладонями. Мы хотим давать людям радость и добро при жизни. Я не возьму этих денег, они вам сейчас важнее. Но когда вы крепко встанете на ноги, вы будете сами жертвовать, что в ваших силах, слабым. Он повернулся, желая идти, но она опять остановила его.
- Я … я лично вам очень благодарна! Вы даже не представляете, как хорошо вы повлияли на Шая. У него совсем нет друзей… он одинок… А в начале учебного года у него признали душевное расстройство… Он ушел из школы, не в состоянии учиться. А мой муж приехал в страну совсем недавно… Он ещё не в курсе происходящего здесь… и в депрессии от состояния сына. А вы сегодня вдохнули веру в наши души, что всё может быть ещё станет хорошо! О Господи, если только он есть… Раввин без слов улыбнулся ей широкой и очень доброй улыбкой, а глаза его искренне смеялись над столь непонятным ему сомнением женщины. Закрыв входную дверь, Номи чуть не вскрикнула от испуга, наткнувшись на своего мужа, стоявшего с горящими глазами перед нею и с каким–то особым выражением подозрения, вглядывающимся в её глаза.
- Кто это был? – тихо, с напряжением в голосе спросил он.
- Раввин… Что случилось, Арье? – ещё трепеща от испуга, ответила Номи.
- Ты его знаешь?
- Нет. Первый раз вижу… но… - Не нравится мне этот незнакомец. Откуда он узнал про нас? Почему говорит на ломаном русском? Да и откуда нам известно, что он действительно раввин? Его кто–то подослал! Кто? 4 Полковник полиции Игорь Семенович Барсин поджидал в своем кабинете следователя Мартынова. Ему было как-то неуютно с этим настырным следователем, а особенно с его раскопками одного дела, способного поднять большую вонь в органах и в городе. Ему, опытному полицейскому, в последнее время не была понятна позиция начальства к разнообразным проблемам в области криминальных дел. С одной стороны, вроде бы, начальство хотело… но с другой стороны, вроде бы и нет… А что правильнее сделать, должен ломать голову нижестоящий начальник следственных органов и всей системы установления порядка в стране. «Дался же ему этот бриллиантщик!»– размышлял про себя полковник. В этот момент секретарша доложила, что в приемной его дожидается следователь Мартынов. Барсин кивнул. Мартынов вошел почти сразу за секретаршей. Он выглядел неприятно агрессивным и говорил нервно и даже непочтительно. Так, во всяком случае, показалось полковнику.
- Уважаемый Игорь Семенович,– холодно произнес молодой следователь, не глядя в глаза старшего по званию,– я требую официального открытия уголовного дела против семьи Фридланд! Дела по подозрению в убийстве главы семейства, Фридланда Льва Давидовича! По подозрению в сокрытии улик и попытках помешать следствию вести полноценное и объективное расследование! – голос его дрожал, а в конце он даже взвизгнул от негодования,– Кроме того, я имею заявить, что на меня, сотрудника полиции Мартынова Андрея Степановича, 13 числа декабря месяца в 2 часа дня пополудни было совершено покушение на жизнь, путем наезда автомобиля… - Подождите, подождите, Андрей Степанович, садитесь,– поморщился начальник, слушая и наблюдая за подчиненным,– доложите всё по порядку. И не кричите, я хорошо слышу.
- Игорь Семенович, я требую немедленно выдать санкцию на арест младшего сына покойного, Артура Фридланда, а так же его брата Генриха и сестры Анны Фридланд.
- А эту за что? Она, кажется, старший врач, или даже профессор в крупном кардиологическом центре Петербурга. Как прикажите объяснить её отстранение от работы её пациентам? Где основания для формального ареста?
- По подозрению в убийстве… в соучастии в попытке покушения на жизнь государственного служащего при исполнении служебных обязанностей… - Отлично. Улики на стол.
- Что?
- Улики. Выкладывайте улики, Андрей Степанович.
- Факт попытки наезда на меня я указал в рапорте в тот же день. Там присутствовал её брат и водитель семьи Федор Иванович Коконин.
- Которого, вы успешно застрелили.
- Так точно. В порядке самообороны в критический момент… - А оставили бы живым, он дал бы нам всю изобличающую информацию! Вам понятно, господин Мартынов?! – резко стукнул кулаком по столу Барсин.
- Игорь Семенович, я понимаю, но у меня не было выхода. Экспертиза подтвердит мой рапорт. Но…, – он сделал многозначительную паузу,– Игорь Семенович, в истории этой как это выглядит при более глубоком рассмотрении, замешаны, похоже, возможно… весьма крупные люди, лица, так сказать, из первого эшелона… – он наклонился над столом, приближаясь к начальнику,– очень сильные люди, – почти шёпотом завершил свою мысль Мартынов. Полковнику сделалось нехорошо. «Черт его знает, куда клонит этот дотошный пронырливый мальчишка! На что он намекает? Не на то ли дело с гибелью жены этого торговца алмазами? Да, тогда ходили слухи о заинтересованных лицах… М–м–м… Но кто сегодня может быть заинтересован? Впрочем, там, где замешаны большие деньги, царит Египетская тьма. Но кто, кто хочет сегодня докопаться до истины? Или… наоборот, закопать её!?» - Так кого ты, Андрей Степанович, видишь… кто стоит за этим делом? – вкрадчиво спросил Игорь Семенович. Мартынов уловил перемену в тоне и взгляде начальства и тут же успокоился. Он принял более вальяжную позу на своем стуле напротив босса.
- Тут, Игорь Семенович, много вариантов может быть.
- И откуда же тебе известно хоть об одном?
- А вы помните это дело о гибели жены Фридланда? Помните, кто его вел?
- Гм… не припомню. Давненько дело то было.
- Его вел, я проверял, Василий Петрович Тищенко. А он, как говорят, может слухи, а может и правда, был крепко связан со службой бывшего губернатора и даже лично с губернатором. Напрямую, так сказать.
- Так, так.
- Дело это он закончил поимкой и осуждением водителя грузовика, наехавшего на жену бриллиантщика. Его посадили на несколько лет. Дело закрыли. Но он не просидел и месяца. Умер от ножевого ранения. И вдруг, через год, перед самым повышением в звании, Василий Петрович погибает при тех же обстоятельствах, что и жена этого торговца алмазами. Теперь вы понимаете, Игорь Семенович, всю тонкость возложенной на меня задачи? – Мартынов с гордостью посмотрел на босса и встретил холодный изучающий взгляд.
- Продолжайте.
- Ведь не верите же вы в Случайность преступления! – он выделил голосом слово Случайность,– Всё здесь выглядит продуманным и подстроенным… - И чем тогда закончили дело? Ну, это, о гибели Василия Петровича.
- Тем же. Водителя грузовика в тюрьму, Тищенко на кладбище. Дело закрыли.
- А вы полагаете, Андрей Степанович, не надо было закрывать?
- Кому–то было надо…– он как бы заговорщицки подмигнул боссу. Тому это очень не понравилось. «Что за панибратство, идиот!» - Кому же?
-Это я скоро узнаю.
- А откуда у тебя, Андрей Степанович, такие подробности о деле Тищенко? Столько лет прошло.
- От его дочери.
- Допрашивал?
- Нет, сама призналась. Вера Васильевна – моя жена. Он твердо и чуть нагло посмотрел в глаза растерявшемуся начальнику. Наступила пауза.
- Игорь Семенович, надо срочно санкционировать арест Артура Фридланда и всего семейства, – выпрямился на стуле следователь Мартынов.
- Выполняйте задание! Я позабочусь о формальностях. Когда Мартынов вышел, наделенный полномочиями, полковник Барсин поднялся и прошел к шкафчику из орехового дерева. За дверцей стояли бутылки с дорогими напитками из Франции, Шотландии, Англии. Полковник предпочитал шотландскому виски выдержанный Реми Мартен. К виски он не привык, а вот хороший коньяк, который, конечно, не мог сравниться ни с каким армянским, молдавским или азербайджанским, он уважал. «Черт возьми!», – в сердцах пробормотал полковник,– «Один про Фому, другой про Ерему». Он плеснул из бутылки в хрустальный бокал коньяку, отмерил на глаз, добавил, вернул бутылку на место, вдохнул аромат напитка, сделал глоток и, подержав чуть во рту обжигающую нёбо жидкость, проглотил. Подойдя к окну, он отодвинул тяжелые занавески и выглянул на улицу. Холодно и снежно. Занимался серый день. «Этот Мартынов, похоже, жеребец приглуповатый, но опасен! Гляди настучит на тебя начальству, а потом и обойдет по кривой и сам же на твоё место сядет. А с другой стороны этот Юрка Карп. Правдоискатель. Ходячая совесть. Точно с Луны свалился. Законность, истина! А времена нынче какие? Базар цену диктует! На что спрос, на то и цена. Вон Политковская, Листьев, да ещё с десяток пулю заработали на правдоискании… Тошнит. А с другой стороны, жить то хочется!» – он отпил ещё из бокала,– «Юрка, впрочем, человек надежный, старый корень, да и умен, а этот чистый жеребец, однако, опасен…» 5 Хасид хабада раввин Эзра Гур вернулся домой как раз к вечерней трапезе.
- А вот и папа пришел,– раздался из кухни голос жены с крепким американским акцентом. На её возглас в гостиную выбежали дети, две чудные девочки шести и пяти лет на вид и примерно трехлетний карапуз, одетый празднично в черные брючки, белую рубашечку и настоящую жилетку поверх. На голове его красовалась белая шелковая кипа, расшитая серебром, и весь он являл собою необыкновенную детскую серьезность. Девочки так же были одеты по–нарядному.
- Ну, вот, я успел вовремя. Сегодня зажигаем третью свечу, верно, Йонатан?
- Дети, осторожно, я несу горячие латкес,– жена вышла из кухни с керамическим котелком в руках, из которого валил пар и распространялся аромат жареного лука, масла и картошки. Она говорила на иврите, но не было сомнения в её родовых корнях.
- Сара, спасибо, дорогая! Геула, Дебора, Йонатан, становитесь здесь, давайте прочитаем молитву и зажжем третью свечу. После завершения обряда все собрались вокруг стола.
- Как прошел первый визит в семью Бен Давид?- обратилась Сара к супругу, разложив пищу по тарелкам.
- Ты знаешь, можно считать неплохо. Мне удалось немного ободрить их. Настолько, что, ты представь Сара, они решили меня отблагодарить материально! Сунули в руку конверт с деньгами. Впрочем, у них там это принято, но главное, что Номи, молодая мать мальчика, не могла, кажется, поверить, что у нас это не принято! Что мы действуем от чистого сердца и из лучших побуждений.
- Она симпатичная?
- Возможно, а вот мальчик чудный. Ему только четырнадцать. У него какое–то душевное расстройство, проявившееся только сейчас, то есть в начале года, и вот они теперь встали перед проблемой борьбы с недугом. Отец только что, как я понял, приехал к сыну из России… Ему, мне кажется, особенно тяжело. Он старый, старше жены лет на тридцать, или около того, и выглядит ужасно. Просто убит горем… Я не знаю точно их истории, меня только просили помочь. Пинхас из Бруклина.
- Надо отца познакомить с Мордехаем . Он знает идиш?
- Как я понял, знает немного немецкий и французский, но он, кажется, в полнейшей депрессии, ему надо побеседовать с психиатром. Может обратиться к доктору Шапиро? Он не откажет в мицве. Ах, да, совсем забыл, твои латкес и вообще весь ужин, что ты приготовила, произвел потрясающее впечатление! Все тебя благодарят и облизывают пальчики. Кстати, я их пригласил на вечернюю трапезу в шабес, так что готовься.
- Я рада. Вот ещё позовем Мордехая и семью доктора Шапиро, если они смогут. Займись этим, Эзра, а я займусь кухней.
- Отличная идея, дорогая! Девочки, как наши успехи сегодня?
- Эзра, совсем забыла, звонил какой–то господин Аркадий из Бельгии, просил перезвонить. Вот телефон. 6 Частный детектив семьи Фридланд, особенно в последнее время, стал для Генриха Львовича не просто незаменимым человеком, но, правду сказать, самым близким человеком, во всяком случае, таким, кому он мог довериться вполне. Генриху Львовичу казалось, и он очень хотел в это верить и верил, может быть, даже чересчур, что Господь послал ему подарок судьбы в лице этого спокойного, умного, сильного и уверенного в себе человека. Они встречались теперь по настоянию Юрия Ивановича в разных местах, но только не дома и не в офисе ни у одного из них.
- Не спешите с выводами, Генрих Львович. Я сумел найти следы доктора Розовской. Она улетела в Рим два дня назад.
- Одна?
- С дочкой.
- А Бергман, значит, с семьей оказался нынче в Бельгии.
- Совершенно верно. У вашего дяди, Игоря Давидовича.
- Артур благополучно улетел в Вену и домой. А моя сестра, Юрий Иванович, ещё здесь? – не без горькой иронии спросил Генрих Львович.
- Сестра с мужем здесь. Но я вам заявляю совершенно серьезно, вас с сестрой будут трясти. Мартынов после покушения на него со стороны водителя вашего отца заставил полковника Барсина официально открыть уголовное дело. Поскольку водитель был вместе с Артуром Львовичем, а он в связи с вами, то вы все значитесь среди подозреваемых лиц в убийстве отца, организации покушения на следователя при исполнении и попытке помешать следствию. На счастье Анны Львовны у неё на излечении находятся весьма влиятельные люди из городской думы и окружения губернатора. Но Мартынов будет стараться прижать её к стенке. С вами же, Генрих Львович, он будет действовать грубее. Я советую вам взять хорошего адвоката по уголовным делам и желательно не из вашего окружения, а постороннего, но сильного. Вы, Генрих Львович, как я успел вас узнать, человек мягкий, податливый, он вас скрутит и засудит ни за что! Я этих типов знаю. Выскочка. Ему лишь бы выслужиться, начальству свою прыть показать, а до истины ему дела нет.
- А не скажете ли вы, как его начальство смотрит на его прыть?
- В том–то и беда, что начальство он совершенно запутал. Знаете ли, сегодня времена для людей без принципов непонятные. Я никогда не спрашивал себя «Кому служить?» Я всегда служил Истине. «Народу, партии…» это ведь всё пустая болтовня. А Истина – она одна. Но кто не уверен в себе и боится перемен, тот ищет указания свыше. Искать эту самую Истину, или ну её!? А в этом деле Мартынов сумел внушить Барсину, что высокое начальство стоит за ним и заинтересовано… только непонятно в чем!
- Мда… Даже странно как–то. Была семья, был отец, была тайна, но был и центр мироздания! А теперь всё пустота и неопределенность и, как результат, страх.
- Запомните, Генрих Львович, без адвоката вам с Мартыновым встречаться не следует. А он будет стараться именно наедине с вами встретиться и выведать как можно больше.
- Господи! Я сам бы хотел узнать, как можно больше. Юрий Иванович, голубчик, а вы сами-то, что думаете обо всём этом? Следователь закрыл заиндевевшее окно своего автомобиля, теперь они в интересах конспирации встречались с Генрихом Львовичем в машине следователя и ехали в тихое место, где можно было безбоязненно пообщаться. Он откинулся на спинку сидения, а потом лукаво поглядел на Генриха Львовича.
- Если честно, то… мне кажется, что ваш папенька жив… - Как… как вы сказали?! – чуть ли не в ужасе воскликнул Генрих Львович.
- Впрочем, мне ещё надо всё хорошо обдумать, взвесить… - Но я же видел тело… и заключение врача, а потом кремация… - Ну, знаете ли, Генрих Львович, тело ещё во времена Шекспира умели представлять мертвым, а уж кремация и вовсе ни о чем не говорит, тем более, что вас-то там не было. Ведь не было же вас при акте сожжения?
- Нет.
- И никого не было, верно?
- Не знаю… - Кроме Аркадия Петровича Бергмана.
- Возможно.
- Ну, вот.
- Вы меня просто пугаете. Что мы имеем дело с призраками?
- Напротив, с живыми и даже очень живыми и расчетливыми людьми. Ну, да не будем забегать вперед, Генрих Львович. Я вас отвезу ближе к дому и прослежу, как вы зайдете к себе в подъезд. А когда окажитесь в квартире, зажгите и погасите на минуту свет, чтоб я понял, что вы добрались благополучно.
- Ха, вы становитесь не только моим следователем, но и моим преданным телохранителем! А что, действительно всё так опасно? – доверчиво спросил Генрих Львович.
- Эх, Генрих Львович, как гласит русская поговорка: «Бойся собаки спереди, лошади – сзади, а дурного человека – со всех сторон». Ну, прощайте. Подайте знак, как уговорились. 7 Раввин Эзра Гур широко распахнул двери перед гостями.
- Проходите, не стесняйтесь. Шай проходи к столу, Номи и Арье, прошу. Сегодня праздник Хануки и шабес или шаббат, как вам привычнее, одновременно. К гостям вышла нарядно одетая супруга Эзры госпожа Сара в сопровождении детей Геулы, Деборы и Ионатана.
- Здравствуйте, проходите. Очень рада, вы Номи? Очень приятно, а вы Арье? Проходите, чувствуйте себя как дома.
- Арье, – подошел раввин Эзра к гостю,– я рад, что вы здесь. Я пригласил семью доктора Шапиро и ещё одного нашего друга, все говорят по-русски, чтобы вы не чувствовали себя в одиночестве. Прошу вас, проходите к столу. Арье меж тем, напряженно рассматривал раввина, словно хотел проникнуть внутрь его мозга и узнать все тайны, в том числе Божественного промысла. Он медленно последовал за хозяином. По середине большой гостиной был накрыт белой скатертью длинный стол с пластиковыми тарелками и ножами, но красивыми и достаточно дорогими, так, что Арье вначале признал пластиковые тарелки за фарфоровые. На столе уже стояли разнообразные салаты всех цветов радуги. Подоконник большого окна был украшен менорой с шестью свечами. Раввин поглядывал на часы, чтобы не пропустить время зажигания субботних свечей и седьмой свечи праздника Хануки. Арье оглядывал всё и всех с любопытством и некоторым недоверием. Он был поражен отношением к нему, совершенно незнакомому, к тому же пожилому человеку, со стороны этого молодого и неугомонного раввина, впервые встретившего его всего несколько дней тому назад. Естественное недоверие, испытанное к нему в первый день их встречи, груз воспоминаний, сомнений, тревог, всё это мешало ему, Арье Бен Давиду, расслабиться и принять мир таким, каким он ЕСТЬ. ЕСТЬ здесь, а не там, в его прошлой жизни. Эзра метался из стороны в сторону, принимал гостей, со всеми здоровался, со всеми улыбался, никого не оставлял без внимания. Пришла семья доктора Шапиро, психиатра их городской больницы. Что–то знакомое мелькнуло в этих лицах. Седой полный мужчина, в болотного цвета костюме и подходящем галстуке сразу ориентировал на европейское происхождение. Его жена не уступала мужу по габаритам и была одета во всё черное, что не могло скрыть, разумеется, то, что она желала скрыть. На пальцах её рук Арье заметил довольно крупные бриллианты. С ними на праздник пришла миленькая девочка возраста Шая, может на год младше. Наконец, прибыл господин Мордехай, от которого исходил легкий запах вина и веселья. Он притащил с собой старый аккордеон и сразу, раскрыв футляр, выложил его на диван, словно оружие, готовое к бою. Потом появились какие–то дети, как оказалось, соседские. И, наконец, пришла ещё пара относительно молодых людей, которые держались очень стеснительно. Всего же собралось человек двадцать. Все говорили одновременно на русском и на иврите, в гостиной стоял гул, пока раввин не собрал всех и не предложил зажечь седьмую свечу праздника на светильнике. После молитвы и процедуры зажигания огня все расселись по своим местам.
- Дорогие наши гости,– встал Эзра с бокалом вина,– мы празднуем сегодня праздник освобождения в декабре 164 года до нашей эры земли Израиля от греко-сирийских войск и возвращение Храма евреям! Маккавеи выбросили из Храма всех идолов и освятили его заново. Как вы знаете, для освящения Храма могло использоваться только кошерное масло. Однако, собираясь вновь посвятить Храм Богу, Маккавеи обнаружили, что у них масла хватит только на один день, а для изготовле6ния нового им потребуется восемь дней. Они зажгли то, что у них было и, к своему изумлению, обнаружили, что это масло горело целых восемь дней! Он рассказывал увлеченно, бокал с красным вином в его руке летал, с риском для окружающих, быть облитыми ароматным напитком, но Эзра не обращал никакого внимания на взгляды гостей и с энтузиазмом продолжал, – Итак, дорогие мои, первый в истории зафиксированный энергетический кризис был разрешен с помощью божественного вмешательства! Тут все зааплодировали раввину, и он предложил выпить вина за божественное присутствие.
- А вы знаете, что означает слово Ханука? – воодушевленный беседой спросил Эзра,– Ханука – это «посвящение». Оно состоит из двух слов: первое «хану», что означает «они сделали привал», второе слово означает число 25. Название праздника включает в себя его дату: Маккавеи устроили отдых от битвы 25 дня месяца кислев. Все слушали раввина заворожено, поддавшись его темпераменту и умению увлекать слушателей. Даже пожилой Арье, казалось, увлекся рассказом Эзры.
- А теперь мы приступим к трапезе, но не раньше, чем я объясню, почему застолье предписано всё же в Пурим, а не в Хануку. Наши мудрецы говорят так: празднуя Пурим, мы отмечаем отмену решения об уничтожении наших тел. Поэтому разделяем радостную трапезу, чтобы доставить удовольствие нашему телу. В Хануку же мы избежали разрушения наших душ! Поэтому, мы читаем молитвы, зажигаем свечи и радуем наши души! Но, дорогие мои, поскольку сегодня вечер святой Субботы, то мы соединяем наши молитвы и радуем с субботней трапезой и тело, и душу, и нашего Создателя. Начинайте кушать, господа. Из кухни понесли горячие дымящиеся картофельные «латкес», подносы с запеченной курицей, большие блюда с запеченным карпом и прочие яства, которые с самого утра готовила Сара. Неожиданно и громко в кармане доктора Шапиро зазвонил мобильный телефон. Он с напряженным лицом выхватил его и поднес к уху.
- Слушаю! 8 Следователь Мартынов вернулся домой уже затемно. Вовка, сын, шмыгнул в свою кровать, пытаясь избежать встречи с отцом.
- Стой! Куда? – остановил его папаша.
- Я спать хочу, – проканючил Вовка.
- Врешь! Ведь телевизор, гад, смотрел!
- И смотрел. Мамка разрешила, а ты чего теперь?
- Ишь ты, разговорился! А где мамка-то?
- Пошла к подруге. Ну, я спать пошел.
- К какой подруге?
- А мне почем знать.
- Хорошо. Не твоё дело. А уроки сделал?
- Сделал, сделал… Я спать хочу… - Ну, иди спать. В это время раскрылась дверь квартиры и в прихожую влетела Вера Васильевна с большой сумкой и навеселе.
- Ты где была?! – несдержанно почти выкрикнул Андрей Степанович.
- А ты, потише! Ребенок, небось, спит! – она чуть не упала, споткнувшись о домашние тапочки у вешалки.
- Да ты пьяна! – с брезгливостью воскликнул Андрей Степанович, – Где была?
- Потише! У Светки была. У ней муж из загранки вернулся… Они бутик открывают! Навёз тряпок… уй юу юуй!
- А почему пила?
- А потому, что мой муж не может меня и половиной побаловать, чем её мужик может! Понял? Половиной! Да какой там половиной! Если бы ты хоть в постели был нечто, то ещё, куда ни шло, а так только на треть! Ха… вон, смотри… – она раскрыла сумку и вывалила прямо на пол содержимое. Там были юбки, блузки, даже наборы тонкого женского нижнего белья и цветные колготки.
- Господи, из-за тряпок-то… – он с досадой махнул рукою.
- А ты помолчи, пенек деревенский! Сегодня, какой век за окном? И где мы живем? В деревне твоей Сиськино?
- Сяськелево.
- Ещё хуже! Мы в столице живем, модном, современном, культурном центре мира, Санкт Петербурге! Дурень ты, Андрюшенька! Смотри вокруг, учись моде, манерам, умению жить и деньги делать. А не то всю жизнь проживешь сибирским валенком,– она прямо с пола ногами протолкнула все барахло, что сама же вывалила на пол в маленькую гостиную и, покачиваясь и весело улыбаясь, стала прямо на месте раздеваться.
- Да куда ты пошел, дурачок? Смотри, как твоя жена в один миг в фотомодель превратиться в таких-то тряпках! Она надела тонкие прозрачные трусики, открытый лифчик, поднявший её красивые полные груди. Повернулась перед зеркалом. Встала на туфли с каблуками. Прошлась, глядя на себя в зеркале. Прикинула одно, сняла, примерила другое. Короткая красная юбка и яркое трико, обтягивающее и открывающее грудь, и красные же туфельки на высоком каблуке действительно превратили её в очень привлекательную молодую женщину.
- Андрей Степанович! Иди-ка, глянь на свою жену! Может хоть сейчас в тебе проснется желание! Но Андрей Степанович уже спал в супружеской постели, подложив кулачек под щёку, как привык с детства, и видел прекрасные сны. Вера Петровна грациозно прошла в спальню, постукивая каблучками по паркету, но увидев мужа спящим, зло сплюнула в сторону и вернулась к своим тряпкам. «Что ж, придется самой пробиваться к наслаждениям. И чего я за этого деревенского дурачка вышла? Отец всегда говорил, «Ума нет – считай калека». Но ведь «человек не орех: сразу не раскусишь». Упустила я принца своего ещё двадцать лет назад… Ах, не так мне с ним надо было себя вести…» Она прикинула на себя ещё вещицу, другую, подошла к зеркалу, близко присмотрелась к первым едва заметным морщинкам, покачала головой и переоделась окончательно в тонкую ночную сорочку.
- Андрей! – позвала она уже в постели, потом легонько толкнула мужа в спину,– Андрей, проснись, дело есть. Андрей!
- М–м–м… Чего?
- Поговорить надо, – ничуть не проявляя жалости к усталому мужу, проговорила она.
- М… завтра… я спать хочу… - Нет времени спать, дела нужно делать! – сердито произнесла Вера, и села на кровати.
- Ну, чего там?
- Я на работу устроилась, в мэрию, как и говорила. Хорошо старые связи сохранились. Так вот, надо давить на твоего Барсина, пусть активнее этим делом займется. Пусть людей тебе даст, назначит тебя главой группы.
- Ну как, Вера, я могу Барсина заставить… - Попроси, убеди, докажи. А я со своей стороны позабочусь… - Как, Вера?
- Не твоего ума дело! – улыбнулась она сама себе в темноте, – но дело это надо закончить. Очень оно мне не нравится, дело это. Ладно, завтра же поговори с Барсиным, понял?
- А если нет, ну, то есть, ничего не получится?
- Получится. Ты поднажми со своей стороны, а я со своей, вот и получится. Всё, спи. 9 Вечер, через несколько тревожных минут, продолжился к удовольствию всех. Оказалось, что просто звонил дежурный врач из больницы и просил консультации по поводу одного острого случая на отделении. Доктор отошел для разговора в сторону, а когда вернулся, пояснил.
- Это с моего отделения, я как заведующий являюсь главным консультантом. А вообще у нас сын в армии в боевых частях, поэтому всегда ждем от него весточки… не без тревоги… Атмосфера снова стала самая раскрепощенная, теплая, словно встречаются на радостях старые друзья или просто давние хорошие знакомые, любящие друг друга люди! Арье не мог поверить, что чувствует то же, что и все. Именно это его настораживало, даже пугало. Ведь не могут же, в самом деле, чужие вести себя как свои. Даже свои никогда не позволят себе слишком уж расслабляться со своими, а тут… Нет, тут что–то не то, что–то очень непонятное и неведомое, даже обманчивое… Он не мог поверить, прожив долгую и напряженную жизнь, правда, в другом месте, что может быть такое искреннее веселье, такое откровенное единение людей вокруг одного стола, по поводу одного тысячелетней давности праздника! Такое бесхитростное общение и отношение без разницы в возрасте и регалий всех со всеми. Ему было трудно поверить ещё и в то, что здесь все честны с ним и самими собой. Ибо человек должен быть честен, прежде всего, перед самим собой. И то добро, что творит этот молодой раввин действительно искреннее, настоящее, исходящее из его сердца, а не покупное, оплаченное кем–то и за что–то, как это было привычно в его прошлой жизни! «Добро наказуемо!», – припомнил он почему–то слова Шалом-Алейхема и усмехнулся. «Может он отчитывается лишь перед своим невидимым и неслышимым Создателем, и потому ему легче?» задавал себе вопрос Арье. Это была их вторая встреча с этим молодым человеком, служителем Бога. Но черная сутана его никак не соответствовала его радости жизни и нескрываемому темпераменту. Арье встречал людей жреческой миссии, все они представлялись более важными, напыщенными, замкнутыми и очень мало думающими о своей пастве. Но тут в этой стране всё было, на первый взгляд, наоборот, непонятно и непривычно для Арье, нового переселенца из одного угла планеты в другой.
- Арье, вы разрешите, извините, что только по имени, но у нас так принято, я хотел бы передать вам привет от Аркадия, вот его телефон. Он просил сообщить, что с ним всё в порядке и он к вашим услугам в любую минуту.
- Спасибо. Я знаю про имена. Может так и лучше.
- Позвольте вас познакомить с доктором Шапиро. Он старый друг моих родителей. Пожалуйста, я оставлю вас вместе. Доктор Шапиро дружелюбно протянул Арье руку. Они побеседовали минут пять, не больше, как Арье заметил странное поведение своего сына. Шай забился в угол, обхватил голову руками и однообразно раскачивался как талмудист на молитве. Номи в тоже время разговаривала с хозяйкой дома, и никто не обращал внимания на Шая. Арье, встревоженный, резко прервал беседу с доктором и бросился к сыну. Врач поспешил за ним.
- Шай, дорогой, что случилось? – с неподдельным ужасом спросил мальчика отец.
- Мне страшно, Аба… Здесь много страшных людей… забери меня отсюда… – он не переставал раскачиваться. Арье беспомощно оглянулся, ища глазами жену. Доктор меж тем наклонился к мальчику.
- Успокойся, малыш, – очень мягко произнес доктор Шапиро,– дай мне руку, и пойдем со мной, я тебе хочу рассказать что–то. Вместе с папой и мамой, пожалуйста. Шай не глядя на него, поднялся, но руки не подал. Они прошли в соседнюю комнату, закрыли дверь. Доктор уселся на диван и усадил рядом с собой мальчика. Номи и Арье устроились на стульях.
- Тебе очень плохо, Шай, правда? Юноша кивнул.
- А ты знаешь, что это проходит? Да, да. Я специалист, врач, и я занимаюсь этими проблемами. Ты мне веришь, что тебе будет лучше? Прошло несколько секунд молчания. Юноша не отрывал глаз от пальцев, которыми бессмысленно ковырял обивку дивана... Молчал и Арье. Но на его лице читалось страдание, будто ужасная тяжесть сдавила ему грудь. Номи сидела, напряженно сжав губы и сцепив пальцы рук, наблюдая за всеми.
- Что тебе мешает большего всего, Шай? – пытаясь заглянуть ему в глаза, спросил врач.
- Что я ничего не могу делать. У меня ни для чего нету сил… - Так вот это как раз, дружочек, дело поправимое,– воскликнул врач и похлопал Шая по колену,– тебе нужно просто пару раз в день пить чашечку черного кофе, эспрессо или обычный. Непременно попробуйте, – обратился он уже к родителям, поднимаясь с дивана, – сегодня уже поздно пить кофе, не сможешь спать ночью, а вот завтра обязательно попробуй. Ну и конечно все таблетки, что тебе твой доктор предписал. Я уверен, всё будет хорошо.
- Не будет… Я не пойду больше к тому доктору! Врач остановился на полпути и настороженно вновь посмотрел на ребенка.
- Почему же, Шай?
- Она думает, что я… сумасшедший… она сказала это… сказала родителям, что я сумасшедший и соседям… Я не пойду к ней больше.
- Ах, вот как! Но ты ведь нет.
- Нет. Мне плохо… а она думает… - Хорошо, Шай, я тебя понял. А если я предложу тебе другого доктора, пойдешь к нему? Шай пожал плечами.
- Значит, я подумаю и попрошу одну очень хорошую девушку, доктора, чтобы она встретилась с тобой. Договорились? А теперь я рекомендую вернуться домой, Шаю немножко мешает большая компания. Они вышли из комнаты. Доктор обратился к Арье, пожимая руку на прощание: - Я вас очень и очень понимаю, Арье, но уверяю вас, всё ещё станет лучше, вам нужно только больше терпения. Терпения! Совланут на иврите, – тут он лукаво улыбнулся и, отпустив его руку, спросил,– выписать вам несколько таблеток Совланута? Его шутка раздосадовала Арье до злости. Он едва сдержал себя от грубости в адрес этого добродушного и все же несколько напыщенного доктора. Он скрипнул зубами, сжал кулаки и резко развернувшись, проследовал без слов к сыну. 10 Артур смотрел из окна своей квартиры в Бруклине на поземку, гонимую по асфальту улицы холодным зимним ветром Нью–Йорка. Не укладывались в голове все события что пронеслись и случились с ним с молниеносной быстротою. На днях он, наконец, получил сведения от брата Генриха из Петербурга, которому звонил, чуть ли не каждый вечер после своего благополучного бегства и которому был обязан своим спасением. Отчасти он был обязан спасением от лап Мартынова и частному детективу Юрию Ивановичу, который очень смекалисто рекомендовал ему не пользоваться Мерседесом брата, и отвез его лично в аэропорт Пулково. По дороге в аэропорт он поведал детективу о встрече с таинственной незнакомкой в день его прилета, о чем молчал всё это время. Она, как оказалось, после смерти отца, то есть своего пациента, сразу уехала в Москву, а затем улетела в Америку.
- Почему вы не рассказали о вашем столкновении с ней никому, особенно, когда поняли, что она-то может и есть убийца? – обратился к нему частный следователь.
- Я… поймите меня правильно, как же это объяснить!
- А как можно проще, то есть как есть, Артур Львович. Я вас понимаю, вы сейчас в самой стрессовой ситуации, которую любой писатель детективов нарочно не придумал бы. Жизнь ваша, можно сказать, висит на волоске и ничего–то не ясно сейчас, кроме одного, что вам грозит опасность ареста и черт знает каких ещё перипетий.
- Вы, уж извините, не запомнил вашего имени… - Юрий Иванович.
- Юрий Иванович… совсем меня запугать хотите! Я ведь действительно боюсь … неизвестного… - Ну, так расскажите.
- Что?
- Про ту девушку.
- Черт, какой длинный светофор… - Начнете рассказывать – время сократиться.
- Хорошо… Собственно, рассказывать–то нечего. Утром я прилетел, пока выгрузился, то да сё, только в полдень оказался в городе. Побродил по Невскому, заглянул в Дом книги, другие магазины, прошел до площади Искусств, вдохнул воздух юности, там мои друзья жили стена в стену с Малым оперным. Потом заглянул в Русский музей. С детства любил его больше Эрмитажа. Потом поел в «Бродячей собаке» и на метро прямо в сторону родительского дома. Вы понимаете, Юрий Иванович, какое это совпадение вышло! Ведь ужасное совпадение! Прибудь я раньше хоть на час, на два, отец был бы ещё жив! А так и его не спас и сам в подозреваемых… А вы то хоть мне верите?
- Верю.
- Она вышла, не ожидая меня увидеть, и испугалась, но… знаете, не таким испугом, словно совершила только что нечто ужасное, ну, как убила кого, а таким испугом виноватым, то есть стеснительным, ну, что ли, извиняющимся, что не может проводить меня в дом и ничего объяснить. Вы понимаете, Юрий Иванович? Меня тогда ведь эта полуулыбка ужасно как поразила! Я говорю плохо по-русски, да? Вы не поверите, там, в Америке ведь только по-английски общаюсь, так привык, что русский стал забывать.
- Да нет, Артур Львович, ваш русский прекрасен, продолжайте. Мы уже скоро приедем.
- Это всё. Ей, Богу! Она ушла, я замер, провожая её взглядом, дверь захлопнулась, и без ключа я не мог попасть в дом. Звонил, звонил, никого. Тогда позвонил брату Генриху, и он приехал. Всё как на духу, Юрий Иванович. Да и зачем мне врать? Что я, в самом деле, мог отца убить? Хотя по Мартынову – мог.
- В том–то вся и закавыка, Артур Львович, что по Мартынову могли. Он просто даже не сомневается в этом, а то, что водитель вашего папеньки задавить его хотел, так это только подлило масла в огонь. Теперь он уверен в вашем злодействе и что вы именно хотели его уничтожить, чтобы следы замести.
- Да какие же следы?
- Его, Мартынова, догадка, или только даже одно подозрение. Ну, вот, приехали. Выходите степенно, не спеша, идите солидно, прямо к администрации, просите кого надо, но спокойно, без нервов. Успеха вам. Детектив быстро развернулся и уехал. Артур вспомнил, как его охватила дрожь и страх с исчезновением этого человека. Он излучал спокойную уверенность и чувство безопасности с ним рядом. Артур отошёл от окна. Он мучительно пытался сложить всю мозаику вместе. Кое-что ему казалось понятным и логичным, но на белом фоне общей логики произошедших событий, это были маленькие островки большого запутанного, даже загадочного сюжета. Неожиданно резко зазвонил телефон. Артур взял трубку.
- Я слушаю.
- Артур! Братик! Это я, Генрих! У тебя всё в порядке?
- Спасибо, да. Как вы там?
- Не бойся, Артур, тебя не будут разыскивать через «Интерпол»! Я узнавал! – Генрих Львович кричал в трубку, так что Артуру пришлось отодвинуть свою подальше от уха, – в конце концов, ты не совершил никакого преступления, и никто не пострадал.
- Я знаю, спасибо. Я тоже узнавал у местного адвоката. Он считает, что вряд ли русская полиция предъявит мне претензии. В любом случае здесь они не могут меня арестовать.
- Ну и хорошо. У нас всё в порядке. Будь здоров. Генрих прекратил беседу довольно резко и Артур заключил, что брат просто не хотел расспросов и объяснений о своем положении и новостях, вероятно, опасаясь прослушивания телефонов. Но, что действительно там происходит, он желал знать с необыкновенной остротою. Кто была эта сиделка, оставившая отца в последнюю минуту? И что, в самом деле, говорила эта её смущенно-загадочная полуулыбка? И почему и что там произошло? Он отошел от окна и взял в руки альбом фотографий. Он сработал его десять лет назад. «Боже, уж десять лет минуло?» удивился он, переворачивая страницы,–«Ого! С ума сойти! Но не идёт из головы эта девушка! Какой тип! Какое благородство черт…» Он ясно помнил в свете туманных фонарей петербургского декабрьского вечера большие испуганные глаза, тонкий прямой нос и бледно алые губы на беломраморном чуть удлиненном и печальном лице! «Черт! Словно удачный снимок, что запечатлелся в памяти, как на фотопленке, сделанный неожиданно, с натуры, без подготовки, случайно!». О, да, ХХ век вознес искусство фотоснимка до небес! Хроника войны и хроника мира! Полеты в космос и дикая природа. Победы в спорте и поражения в личной жизни! Взлет и падение звезд и героев. И почти до рембрандтовой высоты вознес мастерство фотопортрета! 11 Солнце разбудило Арье неожиданно ярким светом. После нескольких дней проливных дождей, вдруг наступил настоящий весенний денек, теплый и ласковый. Арье поднялся с постели, потянулся, расправил затекшие члены и осмотрелся. Он всё еще не мог привыкнуть к перемене, произошедшей с ним. Особенно же потому, что она произошла в одночасье! В той, прежней его спальне всё, всё было иначе! Пространство от постели до окна, да и сама огромная четырёхспальная постель! И вид из окна был иной. И звуки радио другие. И мелодии совсем не те, что здесь. А главное эта непонятная речь! Господи, разве есть такой язык на земле?! А он есть. Он возродился из пепла, вернее сошел со страниц великой Книги, Книги Книг! Но Господи, как ему, Арье, теперь в его годы преодолеть эту ментальную и языковую пропасть, чтобы внедриться, нет, в начале, хотя бы только принять и понять эту новую жизнь и обрести, как он и желал Свободу, то есть пройти Катарзис, а с ним и Возрождение!? Он застал Номи на кухне, очень скромной, но светлой и опрятной, как и сама её хозяйка. Впрочем, Номи, была чернокудрою в детстве, и только сейчас волос её побелел, несмотря на достаточно молодые ещё годы.
- Доброе утро, дорогой! – она произнесла это на иврите, очень медленно почти нараспев, чтобы он понял.
- Доброе утро, жена! – ответил он на том же языке, со счастливой улыбкой,– я сказал правильно? – продолжил он уже на своем родном.
- Не просто правильно, а замечательно правильно! – она подошла к нему и обняла теплыми влажными ладонями его голову и посмотрела в глаза своими печально темными глазами. Ему показалось, будто они омыты слезами. Но именно её глаза оставались неизменными и неподвластными времени! Они оставались такими же прекрасными, большими и глубокими, и необыкновенно грустными, какими он их запомнил на всю жизнь при их первой встрече, когда Номи была совсем ещё молоденькой женщиной, с острым нарывом ненависти к жизни внутри неё.
- Я готовлю завтрак, Шай ещё спит. Ты иди, займись своим привычным утренним моционом, а потом мы все вместе будем завтракать.
- Может, я могу помочь? Я могу ещё на что–то сгодиться.
- О, я это знаю! Но я уже почти всё приготовила, салат нарезан, хлеб теплый, блинчики ждут вас. Иди. Он прошел в ванную. Всё в ней было не так. Не только скромнее, чем то, что он оставил, а просто бедно! С этим ему, привыкшему к другим стандартам, было очень трудно смириться! Тут нужно понять ментальность человека, попавшего в совершенно незнакомый ему мир, пусть даже по собственному молниеносному желанию! О, да, желание и решение было принято молниеносно! Но… О, вот тут и начинается увертюра трагедии! «Свобода истинная, настоящая, это ведь свобода духа! Это освобождение от меркантильных навязчивых привычек и победа над собой, важнее которой, по словам Сенеки, нет ничего!» – размышлял про себя доморощенный философ Арье Бен Давид, растирая себя полотенцем после холодного душа. Шай, разбуженный матерью, с отрешенным лицом прошел в ванную комнату. Арье уловил, что на его приветствие он не отреагировал, а только ещё больше потупил взгляд и съежился. Он замер с тяжелым сердцем, всматриваясь в уходящую тень ребенка. Он словно пытался одним взглядом окинуть и постичь этот новый и неведомый ему мир. Он знал, зачем он здесь. Ему припомнились известные слова Талейрана: «Бойтесь первого порыва души, потому, что он, обыкновенно, самый благородный». Он не испугался этого порыва. Он откликнулся, пошел у него на поводу, словно решил родиться заново! И теперь он здесь, в Израиле, в совсем другой жизни. Он спрашивал себя: кто этот мальчик, ради которого он здесь? Он не знал его. Он знал только, что он, Арье Бен Давид, его отец. Отец! Это не просто слово. Это целое понятие. Целое представление! Если, конечно, у представителя есть, что представить. Он усмехнулся своему каламбуру. Но тут же целый вихрь кошмарных мыслей поднялся в его душе. Что это он, в самом деле, позволяет себе святотатствовать! Какой такой он родитель?! Никакой он не родитель и никогда им не был! Не был!!! Никому не был! Ему вдруг захотелось выть! Выть, как побитой собаке! Прилюдно! На площади! Поджав хвост и пряча глаза! В душе его бешено пылал огонь самоосуждения! Но к черту все покаяния и самобичевание, если они ни к чему не приводят! А НАДО ведь что–то делать! Но что?! Что, Господи!? 12 В квартире Артура в Бруклине зазвонил телефон. Артур с опаской посмотрел на стрекочущую трубку. Наконец, решился ответить.
- Алло! Это Артур Львович у телефона?
- Да, я.
- Добрый день, Артур Львович! Узнаете меня? Говорит адвокат Бергман. Я звоню вам из Антверпена.
- Да, да! Я узнал Вас, Аркадий Петрович! Спасибо. Очень рад слышать.
- Я тоже, однако, Артур Львович, вы сейчас стоите или сидите? - Стою.
- Тогда сядьте. То, что я собираюсь вам поведать, требует устойчивого положения тела.
- Я сел… А в чем… собственно дело? – побелевшими губами слабо произнес Артур, усевшись на диван. В его мозгу уже замельтешили мысли об аресте, о высылке его из США, о выдаче его в Россию по обвинению в каком ни будь сфабрикованном преступлении.
- Наберите воздух. А теперь я вам скажу правду – ваш отец жив!
- Жив?
- Да, жив. И проживает в Израиле под другим именем и фамилией. Как вы себя чувствуете, Артур Львович?
- Да вроде, ничего… Даже… я рад за него… - Очень хорошо, что рады, значит вы добрый человек. Теперь я вам поведаю ещё кое–что. Ваш отец, как бы, не совсем спятил, а ему нужен был этот шаг, в смысле со своей смертью и сожжением, чтобы уйти из той его прошлой жизни и начать новый этап! Он пожелал соединиться со своим младшим сыном, который, проживает в Израиле и которому сейчас четырнадцать лет. Иными словами у вас есть ещё один брат, так сказать, от другой матери. Вы меня слышите?
- Слышу… да… Но я в этой… как это сказать, в полнейшей растерянности!
- Я вас хорошо понимаю, Артур Львович! Я никогда не одобрял образа жизни вашего отца, и он это знал, но это данность.
- Значит, у меня появился брат?
- Да, поздравляю! – в голосе адвоката прозвучала ирония.
- А как Генрих и Анна отреагировали?
- О! Тут есть проблема. Я пока не посвятил их в тайны двора вашего папеньки, но… это надо будет сделать в ближайшее время. И желательно не по телефону… – он помедлил,– Мне есть сообщить вам ещё один факт… ммм… Ну, одним словом, ваш брат не совсем здоров.
- Что–то случилось с Генрихом!?
- Речь не о Генрихе, речь идет о вашем новом брате.
- Он инвалид?
- Нет, но у него душевное расстройство. 13 Шай опасливо озираясь, вышел из дома. Стоял январь. Темнело рано. Днем ещё проблескивало солнце, но ночью начинался дождь , который шел до утра. Юноша вышел из подъезда и направился, в буквальном смысле, куда глаза глядят. Он не знал, куда хотел пойти. Он вообще ничего не знал. Он не понимал, что с ним происходит! Совсем недавно он ходил в школу как все, в кино как все, в кружок шахмат, на плавание и вдруг… Что это? Почему?! «Почему на меня все смотрят так странно? И в классе, и в кружке? Даже учителя смотрят на меня так… так… странно будто я украл что–то. Но я ничего не крал!» Он действительно не помнил, чтобы у кого– то, что то брал без спросу, не то что воровал. «Я не помню… Нет, не помню, чтобы я что–то украл вчера… Да и было ли это вчера? Было ли?! А ведь… кажется… было… Но что там было?» Он вспомнил, что вчера ходил в школу. А там над ним смеялись дети… и учителя! «Почему они смеялись надо мной? Может, я был немножко неуклюж?.. Или что–то сказал не так?.. Почему? А они всё смотрели на меня так странно, так страшно… И я убежал с уроков… Но дома, когда открывал дверь, я почувствовал, явно почувствовал, как сосед заглядывает мне через плечо, чтобы узнать код сигнализации нашей квартиры. Я видел его глаза… такие страшные… Почему меня никто не любит? Я дурно выгляжу? Я очень плохой? Да, плохой, никому не нужный… Мне нужно измениться! Да, это правильно. Вот и мой друг Алекс говорит то же самое. Где ты, Алекс? А, вот ты где… Ну, пойдем погуляем, вместе в лес … Хорошо? Ну, почему ты молчишь? Вот и ты не желаешь разговаривать со мной! Да, да, ты прав, прав! Я хочу измениться, но как?! Как, Элоим?!» Шай шел быстрым шагом по улице, бледный, возбужденный, размахивая руками. «Ты говоришь я должен стать американцем? Да, они вежливые, там культура… там люди улыбаются. Да, я хочу стать американцем. Вот сейчас я постригу волосы… и стану… Что? Ты смеешься? Почему? За что ты ненавидишь меня?! Эй! Где ты? Куда ты пропал? Опять один. В лесу… Как холодно… и страшно! Где я? Мне страшно… Зачем так жить? Элоим! И этот тип, что появился у нас дома… Зачем он мне? Он сумасшедший… Он смотрит на меня такими страшными глазами… Я боюсь его! Алекс! Има! Има! Мне страшно… Я боюсь…» К полуночи его нашли в эвкалиптовой роще недалеко от дома холодного, голодного, промокшего до нитки. 14 Он помнил Жанну, а теперь Номи, тонкой, хрупкой девочкой, с большим еврейским носом, и темными выразительными глазами, приехавшей покорять балетные подмостки большого города. Господи, как же она была наивна! Приехав из сибирского городка, с чистой ещё экологией духа, она верила, что её талант сразу заметят, что Великий балетмейстер лично протянет ей свою благородную руку и выведет примой балериной на Большую сцену. Она была бесконечно легка, необыкновенно пластична, очень музыкальна, несомненно, талантлива и столь же простодушна! Она не понимала, со своими сибирскими мерками, что постель, это не только место для её личного ночного отдыха, но и место расплаты за своё увлечение, обучение и продвижение с самых первых шажков в этом жестоком мире Большого искусства! Кто из них, этих нежных, хрупких созданий не прошли этого испытания жизнью? Все прошли! И только та, кто выдержала, поняла, пережила, и продала свою душу Терпсихоре, та осталась уже без боли и страха пробиваться на высокие подмостки! Жанна держалась мужественно, шарахаясь предложений преподавателей поучиться иным па де–де в их спальне. Но всему приходит конец. Он нашел её, Жанну, уже сломленной, на грани последнего срыва, на грани самоубийства, о котором он знал не понаслышке. О, как он помнил те свои черные дни и страшные мысли об избавлении! О незамедлительном прекращении неотступно преследовавших его страданий! Тогда его спасла одна девушка, которой он благодарен до сих пор. Он же, встав на ноги, после продолжительной и тяжелой болезни, протянул руку помощи Жанне. Это было пятнадцать лет назад. Да, примерно, так. Но это было там, в прошлой жизни. Он стоял у окна и всматривался в ночь, словно хотел проникнуть в своё будущее. Этот странный мальчик, называющий его Аба, замкнутый и несчастный, этот мальчик его сын! Сын по крови, хотя он не делал проверок на генетическую идентичность, он знал – Номи, не станет лгать. Это произошло пятнадцать лет назад. Шай родился четырнадцать лет назад. По возрасту и времени событий всё совпадало. Он приютил тогда Жанну в самый критический для неё момент на своей отдельной квартире в городе. Позже, когда она кое-как оправилась после травмы изнасилования, с которым не смогла смириться, и, как результат не смирения, была отчислена из престижной балетной школы, она сделалась сиделкой у него, мнимого больного. Но, через несколько месяцев её спокойной, даже можно сказать счастливой жизни, она вдруг стала проявлять нервозность, беспокойство, капризность. Она вдруг заявила, что все её родные уезжают в Израиль и ей трудно будет без них и вот она непременно хочет уехать И вот, спустя пятнадцать лет, она написала ему письмо. Нет, не письмо – послание. Она передала его с посланником, который добился с ним встречи наедине и вручил пакет лично. Это было странно, даже загадочно и несколько романтично. Некоей детективной закваской веяло от этого неожиданного предложения встретиться с незнакомцем, прибывшим из-за границы по поручению некой дамы по имени Номи. Да, так всё ему представили. Однако что–то насторожило его тогда больше, чем душок интриги. Он почему–то поверил в предначертание свыше, хотя прежде никогда не верил Небесам. Развернув дрогнувшими руками листы обычной тетрадной бумаги в линеечку с детским почти каллиграфическим почерком, и, начав читать это неожиданное послание, он вздрогнул и тут же понял, что всё сказанное уже в этих первых строках – чистая правда! И что протрубила его труба и сама Судьба зовет его начать новую жизнь и, наконец, покончить со старой, нелепой, затворнической и, пожалуй, не вполне нормальной жизнью! 15 По вечерам, когда Номи возвращалась с работы из больницы, – она работала медсестрой по сменам, – они втроем шли гулять к морю. Шай, обычно, шёл молча, безразлично глядя в землю. Его лицо с начала болезни как-то быстро стало малоподвижным, и редкая улыбка посещала его, как редкое облачко, проплывающее летом в бездонном голубом небе Израиля. Арье брел удрученный рядом. Номи была единственным человеком, сохраняющим некоторый оптимизм. Море весною светлое, прохладное, освежающее. Арье любил именно такое море. Он купался уже с марта месяца, когда редкий израильтянин позволит себе сунуться в воду. Средиземное море как раз подходило ему по темпераменту и привычкам, как он полагал. Он ещё не знал, как прогревается это море летом, и что такое хамсин, и что на деле означает засуха.
- Шай, дорогой мой, давай поговорим.
- Аба, я не хочу говорить.
- Ну, объясни, пожалуйста, что ты чувствуешь! Я хочу понять … - Я не хочу тебе ничего объяснять… - Шай, не говори так с отцом. Он приехал к тебе из далекого города из другой страны, чтобы помочь тебе.
- Он не может мне помочь!... Мне никто не может помочь!.. Шай сердито вырвался вперед и пошел быстро по песку, оставляя их далеко за собой.
-Номи, Номи! Я просто … я в ужасе! Пойми меня, дорогая. Я всегда знал, ЧТО делать! Когда Реббека, моя первая супруга, была больна и страдала от болей, я делал ей укол морфия, я вызывал лучших врачей города. Я знал, что мне надо делать каждую минуту, каждый час. А теперь я в полной растерянности, Номи! Как мне помочь Шаю!? Как? Я не знаю! Я не понимаю! Неожиданно мальчик остановился, и когда они поравнялись с ним, то увидели, что он плачет.
- Аба, прости! Я тебя обидел! Я не хотел, но я тебя обидел... Мне плохо… Арье обнял худенькое тело сына и прижал к себе со всей нежностью, на какую только был способен.
- Может, пойдем, искупаемся вместе? Вода замечательная… Идем,– Арье сбросил одежду и остался в плавках, – Беги за мной, Шай! Он бросился в прохладную воду, проплыл под водой несколько метров и как дельфин вынырнул уже порядком от берега. Арье замахал руками Шаю , приглашая его присоединиться, но тот безучастно стоял на берегу и, кажется, даже не видел отца. Он тупо смотрел на песок под ногами, на кромку воды, на цветные ракушки, на дохлую рыбу, выброшенную морем из её жизни на берег. На лице его, однако, за маской отчуждения, пробивалось отчаяние! Оглянувшись на мать, молчаливо бродившую со своими мыслями неподалеку и заметив отца, заплывшего довольно далеко и в сторону, он, как был в одежде, стиснув зубы, пошел в воду. Плавать он умел хорошо, посещал кружок в школе. Он упорно шел вперед, и волны били его в грудь, в лицо, словно прочитали его страшные мысли и пытались остановить это его роковое решение. Покуда ноги касались дна он шел, а потом поплыл, с яростью разбивая воду руками. Арье, наконец, обратил внимание на берег. Там не было привычной уже для него печально усталой фигуры Шая, но зато по кромке воды, ломая руки, бегала Номи, указывая куда–то в морскую даль. Обернувшись, отец увидел сына! Волны были ещё не очень высокими, но солнце быстро садилось в воду, и тьма окутывала берег и море.
- Шай, вернись! Арье быстрыми гребками догнал Шая, ухватил за руку и с силой развернул в сторону берега.
- Я не могу… так… жить! Они вышли… Номи бросилась к сыну, покрывая его посиневшее лицо поцелуями. 16 Вера Васильевна, подбоченившись, оглядела себя в зеркале. «В сорок пять баба ягодка опять! А я ещё и не сорок пять, а уже ягодка…– она рассмеялась, довольная собой, но тут же села на край тахты и грустно задумалась,– Эх, батька! Оставил ты меня одну на втором моем десятке… – Вера поднялась и подошла к холодильнику, достала замороженную бутылку водки и налила остатки в рюмку и тут же залпом выпила, подумала, взяла в руки мобильный.
- Светка! Что слышно? Свободна? Может, подскочишь?
- Чего? Тоскуешь?!
- Ага. Ни гроша. Принеси, чего есть. Выпьем, поболтаем. Сможешь? Класс! Жду! Подруга появилась очень скоро. В модных сапогах, белой короткой шубке и такой же шапке. Сбросив шубу и шапку, она обняла подругу.
- Чего? Опять депрессуха? Вот, держи виски. Финишно. Восемьнадцать лет выдержки. Ну, чё, валяй, наливай. А может, в паб к Толику рванем? Там финишно.
- Там я напьюсь. Плохо будет. Нельзя мне сейчас. Я только что в мэрию вернулась. Мне скандалов сейчас не нужно. Если какие справки документы кому надо сварганить, давай ко мне.
- Ну, Верка, ты умница! Они сели друг против друга. Налили. Выпили.
- Ты помнишь моего отца? Мне было двадцать один, когда это дорожное происшествие случилось… когда он погиб. Вот он знал, как нужно жить! И как сделать, чтоб красиво жить. Мамаша моя никогда не подходила ему, а я пошла в него. Сегодня у меня с мамашей, по сути, и связи то нет… Ну, давай, за тебя.
- Да чего на тебя нашло, Верка? Мужик что ль того?..
- Да и не мужик он вовсе! Вот батька мой был мужик, так мужик. А ты-то довольна своим бизнесменом?
- Чем–то довольна, чем-то нет. Деньги умеет делать, деловой, не пьёт как дворник.
- А в постели?
- Так себе. Больше о себе думает и засыпает тут же. Но, слышь, Верка, у меня отношения славные с замом губернатора, а? Я его жене услуги всякие поставляю, ну по её заказу, а с ним, вроде как, дружу, но ты ж понимаешь, Вера, никому.
- Светка, ты чего! Могила. А он как?
- Ого! Ради него я могу всё терпеть. Но бабник редкий. Поэтому я держу себя в руках, ну, чтоб не влюбиться. Сама понимаешь, перспектив тут никаких, одно душевное расстройство. – А вот мой отец был красавец, высокий, всегда загорелый, косая сажень в плечах, настоящий запорожский казак!
- Да помню я. Мы с девчонками как-то весной перед экзаменами, в десятом тогда были, заскочили к вам домой, ну, к тебе, то есть, и вдруг выходит твой батяня из ванной, такой… высокий стройный, с оголенным торсом и играет мускулами… Мы все так и ахнули! А он на нас посмотрел, вот не совру, Верка, каждая бы с ним пошла!
- Да я и сама была в него влюблена! То есть гордилась и о таком же мужике мечтала. Ты, что думаешь, о чем я ночью в постели бредила? Что если б он не моим отцом был, то давно к нему в постель забралась бы! А там… – она хохотнула полупьяно и подала пустой стакан подруге, та налила.
- Да, батька! Как же тебе было удержаться рядом с этакой серой библиотечной птичкой, как моя мамаша! И то, что он, Светка, выбрал себе фотомодель чуть старше меня, так это тоже понять могу. Мужик! А я тогда погуляла… Да ты помнишь, ведь, Светочка! Эти мальчики с машинами и дачами… Жаль упустила Артема. Он сегодня олигарх. А впрочем, черт знает, может он выбросил бы меня через год… Но нет, не выбросил бы! Если пришлось бы, так сама ушла бы с золотым приданным, как батька меня учил. Вера Васильевна вдруг словно забыла о подруге, подошла к мутному окну с узорами льда, подышала на стекло, потерла теплой ладошкой и в маленьком кружечке появилась улица и серый зимний день. Она сделала снова шаг к холодильнику и криво усмехнулась. Вообще, надо отметить, её лицо было весьма выразительным. Мягкие черты его, светлые глаза, аккуратный носик, полные губы и ямочки при улыбке на щеках, придавали ему, может быть, обманчивую, но теплоту и несомненную привлекательность. Если бы только Вера Васильевна захотела, она смогла бы стать выдающейся актрисой, ибо её лицо было не только выразительным, но и подвижным, словно она меняла маски по необходимости в течение одних только суток. Главным же образом, покоряла всех её озорная, открытая улыбка, с милыми ямочкам, или манящая, интригующая полуулыбка, приводящая пожилых мужчин в смущение, а у молодых вызывающая сердечный трепет и смутную надежду в душе. Как уже упоминалось, Господь не обидел её фигурой и прочими женскими прелестями, а также умом. Ум у неё был криминальный, остро аналитический. Мыслила она мгновенно, быстро подмечала человеческие пороки и слабости, понимала людей достаточно верно, и во всех случаях видела свою выгоду. Впрочем, Вера Васильевна была хорошо образована и начитана, благодаря своей матушке, разумеется, скромной библиотекарше, интеллигентке в пятом поколении. Но, как говорится «и на старуху бывает проруха, и на девку бабий грех». Пристрастилась Вера Васильевна к зеленому змию и не могла оторваться. Любила горькую каплю хоть тресни. От наркоты отстала, хотя и трудно было, а вот алкоголь в любом его виде не могла себе запретить.
- Черт! Пить мне нельзя! Нельзя пить! Ах, да чтоб она горела эта диета и всяческие воздержания! Ещё рюмка не повредит, – она налила, звякнула бокалом о бокал подруги и тут же выпила,– Гулять, так гулять! Да, конечно, могло сложиться и хуже… Помнишь, Свет? Травка, кокаинчик, оргии… актеры, певцы, золотые мальчики. А ведь, если бы не Андрюшенька, убогонький мой, то, пожалуй, и на панель скатилась бы… А он явился, как луч света в темном царстве, тогда после облавы на квартире с наркотой! Такой тихий, светлый, наивный и так посмотрел мне в глаза, так выразительно посмотрел, словно сам Иисус, что я тут же и опомнилась! Ей Богу! Это ведь только деревенская простота так смотреть может! Своими круглыми голубыми глазами в глаза и, не мигая и не отрываясь, с выражением какого–то детского удивления и упрека! Я хоть и пьяна была и травкой обдолбана, а всё равно этот его взгляд запомнила. Он меня тогда прямо из милиции к себе в каморку на проспекте Щорса затащил, и затворилась я у него там в одной комнатенке под крышей. Он меня как соленую рыбу отмочил своим простеньким уходом, заботою, ревностью. Поначалу, даже забавно было, после таких–то тузов и вдруг – деревня! – она отпила глоточек,– Но, однако, упорный оказался. Ревнивый. Никуда меня не пускал с полгода, а потом всё время за мной по пятам топал. А когда отца не стало и с матерью отношений никаких, то он вроде для меня опорой сделался, точно клюка какая. Но замуж за него я зря вышла. И как угораздило!? – она опять нервно подошла к окну и прижало пылающий лоб к ледяному стеклу, – Настоял, упорный черт! А я дурра, расчувствовалась, пожалела… А тут ещё эта беременность четвертая. Три аборта сделала, четвертый побоялась. Ну, и согласилась. И тут же, Свет, ты не поверишь, Артемчика моего встретила! В стального цвета костюме с черной бабочкой и в белом Мерседесе… Ах, я было бросилась к нему, но куда! Старая, беременная, кому нужна?! А сохранила б от него ребеночка, тогда может и захотел вернуться… Пришла я тогда домой, а там мой Андрюшенька блаженный сидит… Господи, настоящий ведь блаженный! Не пьет, не курит, так только для понта, сигаретку одну другую в день выкурит, а о девочках и говорить нечего! В постели – сибирский валенок! Убожество! Я тогда выскочила и бегом к тебе, помнишь?
- Как же, «Спаси, – орешь, – подруга, от моего юродивого! Не могу больше!» - Да, ты–то вот уже третий раз замужем, и вроде, наконец, нашла себе мужичка приличного, бизнесмена. Да, папка прав был, говоря: «Жизнь прожить – не поле перейти», А я пока шла с ним по полю этому, забот не знала, а когда он ушел – вся жизнь под откос. Блин!
- Ну, ты Верка, это того, привираешь на пьяную–то голову… Если ведь честно говорить, то он тебя и в глаза не видел… - Нет, он любил меня! Ах, как любил!
- Врешь, подруга! Забыла, как вся в слезах да соплях прибежала ко мне на своё семнадцатилетие от того, что папаша про тебя забыл и не только подарка не сделал, это на семнадцать-то лет!, но даже не позвонил! Забыла?! Ты мне сказки про него не рассказывай. То же и в шестнадцать лет было. Мать твоя тебе устраивала праздники на день рождения, как могла, со стихами да песнями и всегда интересно было, а папаша, ты извини, только собой и занимался! Это ты его теперь, спустя двадцать лет идеализируешь! Хочешь видеть Героем! Своим Кумиром! А он героем никогда не был… извини. Мы с тобой с первого класса подруги, а я его и в школе то на родительских собраниях ни разу не видела. Только мать твоя приходила. А ты шаловливая была, ух, хулиганка! А она приходила и так всегда скромно виновато улыбалась и заступалась за тебя и всегда обещала с тобой дома поговорить. Она тебя любила, а вот ты её нет.
- Верно, говоришь, не любила я её! Ну-ка, налей ещё! И себе! Вот так. Ты, Светка, может и права… да, но мне за неё обидно было, и стыдно даже, почему она такая невзрачная, как серый воробей, и ничем из моды совсем не интересуется! А отец любил меня… - Врешь, не любил! А что он тебе оставил? Что, скажи? Квартира в центре Питера у твоей матери, а дача так та по закону Катьке остается, вдове его молодой… - Свет… Свет… Ну, зачем ты так? – чуть всхлипнула Вера Васильевна, – он ведь не думал, что умрет так рано, то есть погибнет… – она с горечью зажгла сигарету и глубоко затянулась синим дымком, уставившись поверх головы подруги куда–то в никуда, – И чего тебе, батько, летать на своей новенькой Тойоте вздумалось?! Лихач! Да, слишком быстро ты перешел свое поле. А ведь мог ещё пожить и подняться повыше, коли не эта странная смерть…» Она задумалась, и зло посмотрела на пустую рюмку. И вдруг её светлые глаза потемнели и в них сверкнули искры гнева. Светлана даже испуганно отстранилась.
- Вера, ты что? Что с тобой?
- А ведь там было не простое происшествие на дороге!… - Вера!
-Его ведь убили! И я знаю кто! – выкрикнула она почти уже в исступлении. 17 Жанна забеременела примерно на третий месяц после начала близких отношений с её спасителем Л. Она тут же решила, что не останется с Л. Что лежало в основе её решения? Страх перед требованием покровителя, который, впрочем, был ей мил, во всяком случае, не совсем уж безразличен, избавиться от ребенка? Или страх навредить ему? Неуверенность в приятии им её ребенка в его годы? Любой из факторов мог привести её к решению уехать. Она признавалась себе, что не понимает до конца души своего опекуна. Её чистое сибирское воспитание, книжное, наивное, ограниченное такою же бесхитростною жизнью её семьи, не позволяло ей примириться с тем странным и неприемлемым для неё образом жизни, какой вел Л. И она, молодая непорочная дева, (наплевать на физическое надругательство над нею, в душе–то она оставалась непорочной) – часть этого порока! И, тем не менее, она осталась с ним, пусть даже временно. Хотя у неё был свободный выбор. Именно это, наверное, удержало её от немедленного ухода. И неважно куда. Ведь всегда, если тебе дают беспрепятственно уйти, можно найти куда. Она с робостью и интересом вглядывалась в своего пожилого любовника, ища в его глазах ответ, который он и сам не мог бы ей дать. Ответ на вопрос: почему они вместе? Почему всё так? Почему нельзя жить обычными признанными семейными отношениями? Ему с ней, например? Притом, что она знала, что он уже был женат дважды, и что у него трое взрослых детей. Но, с другой стороны, почему же обязательно нужно жить точно как все, как принято? Почему нельзя жить и иначе? Вольно, свободно, именно, как живут они! Доктор А., личный придворный доктор её покровителя Л., такая серьезная и обаятельная, вдруг однажды предстала перед нею, Жанной, к её испугу и изумлению, в абсолютно иной ипостаси, в совершенной прекрасной своей наготе! И она, Жанна, впервые погрузилась в неведомый ей мир плотских наслаждений, и впервые испытала любовь втроем, о чем в прошлом не могла даже представить, даже помыслить, даже… И… она осталась жива! Она, может быть, не испытала в первый раз того удовольствия, какое испытывали А. и Л., но и не сгорела от стыда. Конечно, она была ужасно робка, скована и заторможена, как и положено всякой непорочной деве, но всё прошло красиво, словно в сказочном сне, и, тем не менее, она с трудом заснула в ту ночь и ей снились страшные, болезненные сны. Ей пригрезилось изнасилование, которое произошло под самым благовидным предлогом и в лучших манерах. Она ясно помнила каждую детальку! Уже оказавшись в дорогих комнатах обставленных шикарной мебелью под старину, у самого края постели вдруг, постигнув, для чего её сюда привезли, она отказалась, запротестовала, пыталась бежать, но прозрение пришло слишком поздно, её протест выглядел жалко, беспомощно, наивно. Её кавалер, начальник театра, уже не мог обуздать свою страсть, а, впрочем, вряд ли хотел, но её взбрыкивания в самый кульминационный момент, привели его в бешенство, показались оскорбительными, он ударил её наотмашь, повалил на постель и грубо, без нежностей и сантиментов лишил девственности. Ей было больно! Больно и страшно! И стыдно! Она рыдала! Он же остался разочарованным, раздраженным, разгневанным. Неделю она отлеживалась на своей койке в маленькой квартире, что делила с подругой в наем. Потом пришла в дирекцию и всё рассказала. Её выбросили на улицу и пригрозили жестокой расправой, если она вздумает пожаловаться в полицию. Вслед за ней выбросили и её документы. Карьера балерины на этом для Жанны закончилась. И тут её встретила очень милая женщина , доктор А., которая каким–то образом узнала о ней и её горестях. Она предложила ей работу – место сиделки у больного у него на дому за внушительное вознаграждение с проживанием на месте на полном его довольствии. Для Жанны, униженной и оскорбленной, нищей и несчастной, это было подарком судьбы. Она согласилась. Отношения к ней со стороны пациента и его доктора оказались самыми теплыми, открытыми, можно даже сказать нежными. Возможно, причина крылась в самой Жанне, которая не лукавила и не притворялась, а была с ними так же проста, чиста и доверительна. Когда же ледяной кокон, запеленавший её тело и душу, после ужаса брутального изнасилования, медленно растаял под влиянием времени и тепла окруживших её этих странных людей Л. и А., и нежность, дополненная их терпением, вернули ей, утраченную было навсегда чувственность, постепенно подошло время их взрослым играм. Прикосновение мужчины перестало быть для неё болезненным, а касание женщины напоминало нежность матери. Она стала расслабляться и постепенно испытывать удовлетворение и некоторое удовольствие. Нет, не до конца. Её пуританская природа души противилась этому Содому, как она про себя называла эти их встречи втроем. Но, вместе с тем, её оболочка уже созрела для плотской любви. Одного она не выполнила из пожеланий доктора А., она отказалась обезопасить себя от беременности, скрыв это ото всех. Через три месяца она почувствовала изменения в своем организме. Ещё через неделю поняла, в чем дело. Её охватила необыкновенная радость! Господи, ей был дарован ребенок! И тут ей на минуту стало жутко! Она стала прислушиваться к себе, приглядываться к доктору А., внимательнее наблюдать за Л. Она пыталась понять его. Пыталась понять, как к ней отнесутся в её новом положении? Будут рады? Возмущены? Проклянут её? Потребуют сделать аборт? Нет! Этого она не допустит! Это её ребенок и она родит его! Он появится на свет, чего бы ей этого ни стоило! Пусть даже её изгонят из Рая, она уже готова ко всему! Она пережила всё! Она познала боль и страдание! Потерю невинности и унижение! Потерю веры и разочарование! Она так же Познала радость исцеления! Теперь она готова жить! И тут же она решила сама с собой ничего никому не говорить и тихо уехать. У неё есть дядя в Израиле. Она поедет туда. Она ничего не потеряет, даже если дядя Аврум от неё откажется. Она поедет туда, где тепло и много Солнца и оранжевых апельсинов, самый любимый ею фрукт, где люди чаще улыбаются друг другу и где она, наконец, почувствует себя дома, потому что она чистокровная иудейка, ведущая свой род от Рахели, возлюбленной Иакова, матери Иосифа и Вениамина. Там она родит своего ребенка, непременно мальчика, и вырастит его сама, а если приведет Господь, возможно, они, когда-нибудь, встретятся и с отцом! 18 В другой раз Шай учинил нечто совсем уже неожиданное. Как-то вечером, когда Номи была на дежурстве, а Арье отлучился за покупками в ближайший продовольственный магазин, Шай решил измениться. Его друг Алекс как раз пришёл к нему. Это было хорошо для Шая. Без друга Алекса он чувствовал себя очень одиноким. Аба не помогал ему совсем снять подавленное состояние, а вот Алекс, когда приходил, способствовал улучшению настроения. «Алекс, как дела? У тебя всё хорошо?» «Как всегда». «А я не знаю что со мной, нет сил ни для чего… Что?» « Тебе надо измениться». «Да, да, ты прав, мне надо измениться. Но как?» «Ты кто? Правша или левша?» «Левша». «Тогда возьми левую руку, зажги газ, поставь ладонь над огнем, и подожди минуту – если выдержишь, тогда изменишься» «Но как это случится?» «Ты какое–то время начнешь писать и всё делать правой рукой и изменишься.» «Это правда?» «Конечно. Я так сделал». «Почему? Ты ведь всегда чувствуешь себя хорошо». «Да, но я хотел измениться». «И кем же ты стал?» «Итальянцем. Вот послушай: Buon giorno, cari amici! Permetta di presentarmi». «Ого! Как здорово! Что ты сказал?» «Доброе утро, дорогие друзья! Позвольте представиться! Очень просто. А ты, Шай, кем хочешь стать?» «Американцем». «Тогда вперед!» Шай прошел в кухню, зажег газ и поставил левую руку над огнем, но довольно высоко. Он почувствовал жар и легкое пощипывание в центре раскрытой ладони. «Ниже, Шай, ниже. Ты должен ощутить боль. Ты должен страдать. Без боли и страдания, нельзя измениться, Шай!» «Я знаю… Очень горячо… но я изменюсь, Алекс!» Шай опустил ладонь ближе к огню. Запахло паленой кожей. Боль пронизала всё его тело до самой макушки. В эту секунду распахнулась дверь и Арье вошел с покупками.
- Шай! Мальчик мой!!! Что ты делаешь! Бросив все на пол, он рванулся к сыну и оттащил его от плиты. Обняв его за плечи, быстро увлек в ванную, подставил руку под струю холодной воды, затем смазал мазью, что была в аптечке, перевязал бинтом. После всех процедур позвонил Номи.
- Зачем?! Зачем ты помешал мне?
- А зачем ты хотел покалечить себя?
- Я только хотел измениться. Ты не понимаешь меня… И никто не понимает! Я хочу измениться! Я не могу жить так!..
- Господи, Господи, я действительно ничего не понимаю… Шай, дорогой мой, объясни мне, как ты хотел измениться? Я не верю этим докторам, но я верю тебе. Расскажи, объясни мне, мой милый, как ты можешь изменить себя?
- Я хочу стать американцем. Алекс сказал, что сделал так, и стал итальянцем.
- Какой Алекс? Кто этот Алекс?
- Мой друг. Он был здесь.
- Но Шай, милый мой, никого здесь не было. Я вошел, ты стоял у плиты и никого больше не было… - Нет был. Значит, он испугался тебя и убежал. Арье сидел на краю ванной чрезвычайно удрученный. Обнимая худенькое плечо сына, он чувствовал, как теряет его и, хуже того, теряет себя. Им овладела какая–то вязкая слабость. Ноги и руки стали ватными, тяжелыми, сердце билось с перебоями, дыхание тоже было затруднено. И никого не было рядом! «Ни его любимого доктора А. , ни его нежной сиделки К. Ни даже его замечательной супруги Номи!» Он поднялся и отвел мальчика в спальню. Дал таблетку успокоительного и обезболивающего. Положил на постель, укрыл легким одеяльцем и сел рядом.
- Аба, я хочу измениться. Я не хочу жить так. Я не могу жить так … у меня нет сил… У меня никого нет … Алекс испугался тебя и убежал. Когда он теперь придет… «Боже праведный! За что!? За что? Ему–то за что? Господи, возьми меня в своё судилище и суди жестоко, наистрожайше за всё! За все грехи мои… за все дерьмо мое! Но смилуйся над невинным юношей! Я, я, слышишь, Господи, порочен, греховен, дурен и перед Тобою и перед людьми, но… Юноша этот невинен! Он чист как зеленый молодой листочек, пробившийся на заре! Отпусти его душу! Погуби мою… Иначе… Иначе, случится… непоправимое… Случится, что противно Создателю… но…» В эту минуту в дом вбежала Номи. 19 Примерно через две недели следователь Андрей Степанович Мартынов возвращался домой в приподнятом настроении.
- Верка! Ты где? Верочка! – выкрикнул он прямо с порога. Заметив супругу, сидящую напротив телевизора в их маленькой гостиной, он бодро направился к ней, весь сияя от распирающего его чувства собственной гордости, – послушай! Барсин пригласил меня на беседу и сам сообщил, что передает мне дело Фридландов и ещё назначает в помощники двух следователей! Ты представляешь!!! – он чуть не захлебнулся от восторга, – Верка! Ты понимаешь!? Теперь я не просто мелкий полицейский чиновник, теперь я глава следственной группы! Он понял, наконец, мою значимость и хочет быстро закончить дело. Представляешь! И без всякой твоей помощи. Я его сам убедил. Он умолк. Вера Васильевна криво усмехнулась, а в душе даже расхохоталась саркастическим смехом.
- Поздравляю, – сухо произнесла она.
- Нет, конечно, Вера, тут повлияло и имя твоего отца, Василия Петровича Тищенко, но всё же… согласись… это очень важно, слишком важно для меня!
- И что же ты собираешься предпринять?
- Как что? – он снял шинель, пиджак, башмаки и сел к столу, – есть, что кушать!
- А ты сготовил?
- Ну, что ты, Верочка, я же так… - Ладно уж, сиди, глава группы, – насмешливо произнесла она и, легко поднявшись прошла в кухню.
- Теперь я соберу помощников и дам задание… то есть, поговорим о деле, о путях расследования.
- Об этом я и спрашиваю, – резко перебила его жена.
- Я думаю начать проверять брата и сестру, этих Генриха Львовича и Анну Львовну. А тот, самый опасный младший братец, ухитрился сбежать домой, в Америку. Но погоди, Артур Львович, мы и до Америки доберемся.
- Что ещё?
- Другие новости не лучше. Адвокат семейства Фридланд сбежал. Этот Бергман. И докторша этого Льва Давидовича тоже.
- Как так? А где же ты был?
- Ну, знаешь, Вера Васильевна, такого даже я не мог предусмотреть.
- Даже Я! Можно подумать!
- Смеешься?
- Плачу. Обидно. Чую здесь целый заговор.
- И я чую. Но ничего, мы их найдем. Теперь у меня есть люди и полномочия. Потрясем Генриха Львовича и Анну Львовну… - Ты с ней поосторожнее. Она лекарь самого губернатора, то есть его семьи и… других приближенных.
- Откуда тебе известно? – подозрительно прищурился Андрей Степанович. Вера Васильевна, не отвечая, встала, словно и не слышала вопроса, и вышла в кухню. Через пару минут Андрей Степанович, почесав затылок, проследовал за нею пить свой вечерний чай. На пороге он наткнулся на свою супругу и отшатнулся в испуге. Глаза Веры Васильевны застыли и блестели, щеки пылали, она медленно разжала сомкнутые губы и твердо и страшно произнесла: - Мы обязаны найти его! Найти всех! Это мой долг. Долг перед отцом. 20 «Аба, аба, я не могу так жить! Я не хочу так жить!», это то, что он вам сказал? – внимательно смотрела на Арье и Номи доктор Фокс, детский психиатр в больнице Н.
- Да, это он говорил мне и не однажды.
- Вы обязаны были оповестить вашего психиатра немедленно. Часто разговоры о самоубийстве у подростков заканчиваются действием. Вы понимаете?
- Каково его состояние теперь?
- Лучше. Он ещё побудет в закрытом отделении, а потом посмотрим. Вы можете его навестить.
- Спасибо. Но когда он сможет вернуться домой? Мне его очень не хватает.
- Я вас понимаю. Это зависит от его состояния.
- Ну, хотя бы примерно.
- Примерно через пять, шесть недель. Они встали и вместе с врачом проследовали к Шаю. Печальнее картины Арье не мог себе представить! Шай угрюмо сидел на койке, прикованной к полу. Он был в голубой больничной пижаме. Руки, ноги его были свободны, но во всей скованной застывшей фигуре и неподвижном лице ясно виделось отрицание всего вокруг, отрицание самой жизни! Апатия во взгляде и замедленная не вполне связная речь усугубляли и без того тяжелое впечатление. Арье дрожал, не зная, что сказать сыну и что вообще нужно делать. Он сам казалось, да, пожалуй, и вправду, находился в шоковом состоянии и, казалось, вот– вот упадет в обморок. 21 Пентхауз доктора Шапиро находился на двенадцатом этаже нового дома в пригороде Хайфы, городке М., района граничащего с гордком К., где проживали Номи, Арье и Шай. Благодаря высоте квартира хорошо проветривалась, так что в самую жару на балконе пентхауза было довольно приятно. Доктор Шапиро пригласил своих новых знакомых на вечер субботы. Откровенно говоря, он сделал это по просьбе раввина Эзры. Первая встреча с Арье произвела на доктора дурное впечатление. Впрочем, это было взаимно. Однако отказать молодому раввину и этим обидеть его доктор никак не желал. В салоне пентхауза собралось двенадцать человек. Семья раввина с детьми, то есть пятеро, семья Арье, трое, и семья хозяина, он сам с супругой и двое сыновей. Беседа, впрочем, завязалась интересная и живая. Начал, конечно, рабби Эзра, с морали иудаизма. «Ищите Бога, когда можно найти Его. Призывайте Его, когда Он близко! Да оставит злодей путь свой, и человек грешный – помыслы свои, и возвратится к Богу, и помилует его Бог, и ко всевышнему Богу нашему, ибо много прощает Он.» , вещание Иешаягу, которое читают в дни постов – завершил свою проповедь молодой рабби.
- Всё, что человек делает – делает для себя! – многозначительно произнес доктор.
-Положим это так… Однако, иногда, даже очень злой человек делает добро… то есть что–то для других! – неожиданно для себя вступил в беседу Арье.
- Типичная ошибка! – с радостью воскликнул доктор Шапиро, словно только и ждал повода поспорить,– Все вот думают, что злодей человек вовсе не злой, а человек с трудною судьбою. Ну, там, тяжёлое детство, злой отчим, дурная мачеха, жестокий дом беспризорных... А ведь корень зла вовсе не в детстве, а в человеке, что в человеке! Вот где корень зла! – доктор, казалось, оседлал своего любимого конька, – Зло – оно Абсолютно! То есть, для творящего Зло – оно наслаждение! Как и для творящего добро, счастье других людей есть смысл его жизни!!! – Ну, уж позвольте с вами не согласится! Это уж утопия. Именно...
- Подождите! Зло не может быть вне человека! Оно живет в нем. И выходит наружу, когда он сам считает это нужным. Убивший бродячую собаку, и насладившийся убийством, он ведь злодей! Завтра он убьёт человека, много людей. Сначала он будет их пугать и держать в страхе и повиновении. Он страшен людям, прежде всего своим необузданным подходом к смерти. Его боятся и избегают. А это как раз и доставляет ему удовольствие. Это раззадоривает его. Сначала ему очень нравится то, что он чувствует свою власть над людьми, а потом то, что дозволено ему, то есть по его извращенным понятиям, вершить насилие, где и когда вздумается. Гибнет новая жертва. Зло торжествует.
- И какой же выход? – прищурившись внимательно выслушав доктора, спросил Арье.
- А выход один – смертная казнь. Вот и наш уважаемый ребе Эзра подтвердит, что Тора на этот вопрос отвечает однозначно.
- «Пусть же воздаст Господь делающему злое по злобе его!» сказал царь Давид и сам приказал своим слугам убить людей убивших сына царя Саула, которые думали, что творят доброе дело для Давида, говоря: «Вот голова Иевосфея, сыны Саула, врага твоего, который искал души твоей!» «Когда негодные люди убили человека невинного в его доме на постели его, неужели я не взыщу крови его от руки вашей и не истреблю вас с земли?» Отвечал им царь Давид. Так записано в книге Царств.
- Уважаемый ребе, я не учился Библии и жил не по законам Божиим почти всю мою жизнь. Но теперь, когда я начал читать Книгу книг, то нахожу в ней много схожего из моей прошлой далеко не праведной жизни. А это, по сути, канон, ведь изменить сказанного в Торе нельзя. И выходит, так мне кажется, что книга–то святая, но рассказывает о событиях вовсе не праведных. Не так?
- В этом и есть её смысл и величие! – с радостью в глазах подтвердил ребе Эзра. 22 После недели оперативной работы следственной группы под руководством Андрея Степановича Мартынова он, наконец, сделал существенный шаг в расследовании этого странного и никому не нужного дела. Впрочем, дельце оборачивалось совсем не так просто и безобидно, как казалось вначале.
- Вот, Андрей Степанович, очень даже пикантные вещицы узнали из прослушки разговоров семейства Фридланд.
- От вас, Николай Сергеевич, водкой за километр несет,– брезгливо заметил подчиненному Андрей Степанович,– попрошу вас, чтоб впредь этого не было.
- Так ведь вчера на свадьбе у племянника был, Андрей Степанович... Ей Богу, что вы так! Да и трезвый я… только, может, пахнет немного… так что. Свадьба ведь.
- Я же сказал, последний раз,– резко повторил младшему по званию, но старшему по годам полицейскому, начальник группы Мартынов, – докладывайте, что обнаружили. Мартынов сидел за столом, а подчиненные стояли в ожидании, словно сами боялись сесть.
- Садитесь, садитесь, чего стоять, – небрежно буркнул Мартынов, пытаясь подражать, вероятно, большому начальству.
- Так вот, Андрей Степанович, из телефонных разговоров следует… - Все запротоколированы и записи сохранены, как положено? – нетерпеливо перебил Мартынов.
- Разумеется, конечно, так вот, из разговоров становится ясно, что чей–то папа жив и у него родился ребенок, и проживает он в Израиле.
- Что за чепуха такая!? Чей папа жив? О ком речь?
- Об этом нам пока неизвестно. Имен они не называли и разговоры все были какими–то очень короткими, ну, то есть, приветствие, два слова сообщения и до свидания. Мы с Кириллом Петровичем несколько раз прослушивали, но толком ничего не поняли.
- Ну-ка, дайте прослушать. Полицейские поставили на стол компакт-диск систему и положили диск с записью разговоров. Из динамика разнеслось сипение, невнятное бормотание, вздохи и речь мужчин с узнаваемыми голосами. «Папа в порядке… у него родился сын…. Он здоров. Всего хорошего», «Папа счастлив. У него сын. Хорошо устроились в Израиле. Будь здоров» «Всё хорошо. Я в порядке. Как ты? Пока», «–Я узнавал, полиция тебя не будет теребить в Америке. –Я тоже справлялся у местного адвоката, меня не выдадут. –Ты, в конце концов, не совершил никакого преступления, и никто не пострадал. Будь здоров».
- Так, так… – почесал тщательно выбритый подбородок Андрей Степанович,– этих я узнаю. Это Генрих Львович и Артур Львович, сыновья Льва Давидовича, убиенного ими папеньки… А вот кто там в начале говорит с Генрихом Львовичем мне не ясно. Давай-ка, заверни снова, Кирилл. Прослушали снова.
- Ба! Да это же ихний адвокат Аркадий Петрович Бергман! Как я сразу не догадался!? Так, господа, вот какие мои указания, срочно разузнайте всё про Бергмана, где он сейчас, где семья, какие отложения в банке! Это ты Кирилл. Тебя же, Николай Сергеевич, попрошу расследовать, куда подевалась доктор Розовская и последняя сиделка у этого Льва Давидовича, как её… Екатерина Исаевна Светлова. Оставьте мне прослушать записи. Свободны. Следственная группа разошлась. Надо отметить, что с получением повышения Андрей Степанович преобразился, насколько может преобразиться, достаточно ограниченный человек во власти. Он стал тщательно следить за чистотой своей одежды и блеском черных ботинок, за гладкостью выбритого лица, за запахом изо рта и от него самого. Да и в позе и движениях его вдруг проявились начальственные нотки. Это, впрочем, пошло ему на пользу и, казалось, он даже мыслить стал глубже и рассуждать серьезнее. В конце концов, на него возложили ответственность, ему доверили сложное и важное дело! И он обязан доказать всем, что он может и способен довести дело до конца! 23 В доме доктора Шапиро продолжался вечер в несколько напряженной атмосфере после спора между хозяином и его новым гостем Арье Бен Давидом. Ребе Эзра, что в переводе с иврита означает «помощь», пришел на помощь всем сторонам и предложил свою историю.
- Друзья мои, позвольте мне рассказать вам одну замечательную историю, которой я лично был свидетель, а вы уж судите сами без моих комментариев. У нас как вы знаете последние годы очень принято посылать учеников старших классов в Польшу, в учебную и просветительную поездку по местам Катастрофы европейского еврейства. Это и гетто Варшавы и главным образом лагерь смерти Освенцим. И вот в одной такой поездке принял участие и я со школьниками старших классов. Никогда не забуду, в тот в день посещения Освенцима, погода стояла мрачная, низкие свинцовые облака застилали небо и лица учеников и всей делегации, после осмотра бараков и печей, были мрачными и хмурыми. У директора школа, сопровождавшего группу попросили дать интервью. Это были журналисты какой–то, кажется, местной телевизионной программы, и директор, естественно, очень волновался. В этот самый момент, в самый разгар интервью, к нему подходит один из учеников, такой рыженький, худенький парнишка и обращается во весь голос, совершенно не обращая внимания на съемочную группу напротив директора, и спрашивает, где находятся бутерброды, что приготовлены для обеда? Директор жестами дает ему понять, мол, подожди минуту, мол, он не может прервать диалог! Тот опять спрашивает, да так настырно, так настойчиво, что и я, стоявший рядом, возмутился. Знаете ли, к сожалению, наши израильские правила «хорошего тона», в кавычках, разумеется, очень далеки от общепринятых, увы! «Господин директор, где вся пища, что приготовлена для нас для перекуса?» продолжает рыжий. Директор опять делает ему знак «Терпение! Потерпи ещё минуту, я сейчас закончу интервью и дам указания о перекусе, никто не останется голодным!» Но ученик не удовлетворился жестами учителя, махнул рукой и нетерпеливо пошел сам искать пищу. И нашел в автобусе ящик с сэндвичами, фруктами, овощами и водой, всё, что было привезено с собой из Израиля, для всей группы, и вытащил его на улицу, без разрешения старших. Он вынес этот ящик к воротам лагеря смерти, где снаружи при входе находился мусорный бак, в котором нищая старушка полька искала объедки пищи!.. 24 Вера и Вовка сидели у телевизора, когда Андрей Степанович вернулся вечером.
- Черт знает что за погода,– ругнулся он, снимая шинель и башмаки в прихожей,– всё растаяло, такая грязь, никто не убирает. Вера, пожрать что есть? – Суп и картошка жаренная, хочешь овощи порежь.
- Чего смотрите?
- Сериал… не мешай.
- А у меня новости, не хочешь послушать?
- Какие новости? Выкладывай.
- Не, я сначала поем. Если хочешь, приходи на кухню, там и расскажу. Вера, заинтригованная, встала и прошла за мужем на кухню.
- Садись, я тебе подам, рассказывай.
- Вот какие разговоры этой семейки мы записали, – Андрей Степанович вставил мини кассету в магнитофон. Они прослушали речи братьев и адвоката. – Ну, что скажешь? Остается только узнать кто этот папа и какая связь у него с ними… - Постой… прокрути снова. Так… ещё раз… Послушай, Андрей Степанович, а не кажется ли тебе, что папа это и есть сам Лев Давидович?! А?
- Как так, Вера? Он же… умер и тело сожгли… - Сожгли? Умер? А ты видел, как умер? И как сожгли? Видел? Значит, не умер! Значит, провел всех нас старый прохвост и умотал потихонечку в свой Израиль! И наверняка камешки свои прихватил… - Не знаю, правда, что и сказать… – Андрей Степанович выглядел совсем растерянным и даже жалким.
- А ты проверь-ка в больнице, куда его привезли! И в крематории, кого там сожгли. И врача «скорой» потряси, того, который его увез в больницу и заключение о смерти выдал.
- Ну, Верка! Ну, ты даешь!
- А ты что думал, Шерлок Холмс! Начальник следственной группы!.. – скривила она улыбку, – ладно не обижайся, но тут же дело белыми нитками шито. Настоящая афера!
- Послушай, а что это за сын, что у него родился? Причем здесь сын? Какой сын?
- Да не сын это вовсе, это он сам заново родился! Понял? Он сам, этот Лев Давидович, понимаешь? Это они о папаше своём так говорят, чтоб нас запутать… - Гм, тогда ломается вся картина… Для чего младший сын приезжал? Что бы получить наследство?… Но если он знал об афере, зачем тогда приезжать было? Лишний риск. Нет, Вера, не всё так просто.
- Так он и получил наследство, Андрюшенька! Получил и ещё помог папашке часть денег или камней вывезти. Потому и сбежал так стремительно. Нет, Андрей Степанович, теперь я вижу картину всю целиком. Всё- то там продуманно и рассчитано было. Всё наперед приготовлено.
- Но как же тогда нам найти его? Ехать в Израиль? Он наверняка и имя сменил.
- Конечно, сменил. Он не идиот! А ты вот что, проверь сначала больницу, крематорий и врача «скорой». Параллельно сделай запрос на всех лиц, отбывших в Израиль в последний месяц для любых целей, туризм, бизнес, эмиграция. В любом случае он должен был сделать новый паспорт. 25 Море штормило. Сильный холодный ветер поднимал огромные волны. Они мчались на берег, словно табун диких лошадей с белыми гривами из морской пены. Тучи застили небо. Всполохи молний зловеще освещали на мгновение подлунный мир. И тут же раздавался страшный грохот, точно сам Господь ударял сердито посохом о грешную землю. Два человека, крепко взявшись за руки, медленно подвигались навстречу стихии. Тонкий мальчик и худой пожилой мужчина. Вот они зашли в воду. Вот она достигла их колен. Большая волна отбросила их назад, словно предупреждая, « С морем не шутят!» - Аба, я не могу так жить! Не могу, Аба!
- Я тоже сынок… Мы вместе уйдем отсюда… скоро… очень скоро… и придем в мир иной, мир покоя и процветания! Держись за меня крепче, сын! Они делали два шага вперёд, как большая соленая волна отбрасывала их назад. Однако они упрямо продвигались в кромешный мрак. Огромный вал накатил, накрыв их с головами, оторвал от земли и с яростью выбросил на песчаный берег. Дрожь пронимала их обоих.
- Аба, помоги мне встать… Не отступай! Мы уйдем вместе.
- Да, да, сынок, теперь мы всегда будем только вместе… Они поднялись, снова сцепились руками и пошли прижавшись друг к другу, мокрые, холодные и отчаявшиеся в беснующуюся пучину. И вдруг там, позади них, на берегу раздался крик: - Назад!!! Остановитесь!!! Шай!!! Арье!!! Остановитесь! Эзра Гур буквально летел над землей, черному аисту подобный. Полы его черного лапсердака развевались, а безжалостный ветер сорвал круглую шляпу и она, словно летающая тарелка, взмыла в воздух. Сбросив с себя одежду, оставшись лишь в белой сорочке с кисточками по нижнему краю её, он бросился в холодную воду. Огромным усилием он настиг беглецов! Он схватил обеими руками их за одежду, и тут невероятной мощи вал подмял и поглотил их и понес, но на сей раз не на берег, а в морские глубины.
- Шма Исраэль! Слушай, Израиль! Господь Велик! Господь Един!
- раздался голос раввина, словно из преисподней, – Назад! Господь поможет! Вернитесь! Шай! Арье! Он кричал, кричал, глотая воздух и воду, не выпуская воротники пленников моря.
- Отпусти нас, божий человек! – прокричал ему в ответ Арье.
- Держитесь! Держитесь! Не гневите Бога! Господь поможет! В это время на берегу уже мелькали огни фонариков и вой сирены полиции и скорой помощи. Уже бежали по мокрому песку молодые и сильные полицейские и парамедики разворачивали носилки. Но девятый вал словно решил наказать богоотступников! Он налетел бешеным зверем, злобно швырнул их на свой гребень и тут же с необыкновенной силою потащил к себе в мрачное холодное логово! Казалось, сопротивляться ему не было никакой возможности. С трудом вынырнув на поверхность, Эзра снова выкрикнул: - Шма Исраэль! Господь приказывает вам спасться! Арье, кажется, наконец, внял голосу божьего человека и напряг все мышцы своего натренированного тела.
- Отпустите меня! Давайте спасть Шая! Он поднырнул под обессилевшее тело мальчика и вытолкнул его на поверхность. Ещё взмах руки, другой и он обнаружил почву под ногами. В этот же момент волна накрыла раввина и поглотила его. Арье продолжал бороться с волнами пока не почувствовал поддержку сильных рук полицейских. Они подхватили его и мальчика и потащили на берег. Только очутившись на песке, Арье заметил, что молодого раввина нет с ними. Он закричал полицейским, указывая на море, и повернулся было сам бежать спасть своего спасителя. Но его нигде не было видно.
- Раввин, раввин, там!! – пытался объяснить он полицейским на русском и на немецком. Сильные фары полицейских джипов, подъехавших почти к самой воде, осветили бушующее пространство. Ничего. В воздухе послышался стрекот вертолета пограничной охраны. Он мощным прожектом шарил по поверхности воды. И вдруг высветил белое пятно! Ветер не позволил вертолету снизиться и держаться устойчиво в воздухе, но к счастью подходил уже военный катер береговой охраны и обессилевшего, едва дышащего раввина извлекли из воды. Вертолет поднялся и улетел на базу. Спасательная операция закончилась. Море, как будто подустав, стало утихать. Гроза ушла на север. Арье и Шая, под вой сирены, уносила скорая помощь в госпиталь. Раввину Эзре оказывал помощь прямо на корабле военный санитар. 26 Номи строго посмотрела в глаза мужу. Было очевидно, что она сдерживает себя изо всех сил.
- Ты приехал сюда не умирать, Арье, а жить! Ты приехал сюда спасать нашего мальчика, а не сходить с ума! Как ты мог

Алфавит

Похожие книги

Полуулыбка девушки в чёрном

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.