Ущелье геенны

Шраер-Петров Давид

Жанр: Рассказ  Проза    Автор: Шраер-Петров Давид   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Лия, Гомер, Исав — вот главные герои моей истории. И хотя имена условны, персонажи вполне реальны. Все, о чем я рассказываю, происходило на моих глазах. То есть я воспроизвожу только то, что видел сам. Я даже не нуждаюсь в воображаемых сценах, которые имели место, но которые я не мог наблюдать. Хотя они, возможно, были еще напряженнее того, что я видел.

История моя — не обыкновенная, а необыкновенная. В духе библейских повествований или древнегреческих трагедий. Потому и взяты имена-символы: Лия, Исав, Гомер.

История, которую я расскажу, началась в восьмидесятые годы в среде евреев-отказников. Нас было много. Говорят, в одной Москве собралось около пятидесяти тысяч. И хотя мы жили в разных районах столицы, на разных улицах, получалось так, что это была большая община евреев, которые задумали вырваться из Совдепии куда угодно: в Израиль, в Америку, в Канаду, в Австралию. Лишь бы не жить там, где евреи бесправны. Мы не хотели, чтобы наши дети росли, женились и заводили детей в такой стране. Нам казалось, что евреи имеют право на другую долю. С одной из таких семей мы сошлись довольно коротко. Его звали Исав, ее Лия. У них был сынишка лет четырех по имени Сид. До подачи документов в ОВИР Исав работал инженером на машиностроительном заводе, один из цехов которого выпускал телескопы для подводных лодок. Исаву отказали в заграничной визе из-за «секретной информации, которой он обладает». Так он и Лия стали отказниками. А с ними и маленький Сид.

Я познакомился сначала с братом Лии — Арамом. Дело в том, что Арам руководил подпольным еврейским театром. Меня пригласили играть в клязьмерском квинтете, который сопровождал спектакли. Я к тому времени потерял работу, а был второй скрипкой в оркестре Театра эстрады. Перебивался я уроками музыки и ночными дежурствами на автомобильной стоянке, а как только выдавалось несколько свободных часов, мчался на репетицию в наш еврейский театр. Кстати, на стоянку меня устроил Исав, у которого было множество знакомств. Такой сумасшедшей жизнью жили тогда отказники: случайные заработки, очереди на прием в ОВИР, бесконечные встречи у кого-то из друзей, и разговоры, разговоры, разговоры о том, как вырваться из Совдепии, как получить выездную визу… Репетиции наши устраивались на разных квартирах и проводились кое-как, потому что труппа никогда не собиралась в полном составе. На этот счет была придумана система замен. Например, со мной приходили жена или сын. Они были искренними поклонниками еврейского андеграундного театра. Иногда кто-нибудь из них заменял меня. Жена играла на рояле. Сын — на гитаре. Так что в квартире, где мы репетировали, кроме актеров, всегда были дублеры и фанаты. Одним из фанатов театра стал Гомер, которому кто-то дал телефон Арама, брата Лии.

История Арама такова: он заканчивал режиссерское отделение Театрального института. Но в последний момент ему не разрешили дипломную постановку. Арам хотел возобновить на сцене спектакль по пьесе Лермонтова «Испанцы». Возобновить в том виде, в каком драму эту играли в Еврейском театре у великого режиссера и актера Михоэлса. Дирекция Театрального института наложила вето на идею Арама. Он же не хотел ставить ничего другого. Дирекция уперлась. Арам не пошел на компромисс, не получил диплома и подал документы на выезд в Израиль. Подал одновременно с сестрой Лией, ее мужем Исавом и маленьким Сидом. Им всем отказали. И вот тогда Араму пришла в голову идея организовать подпольный еврейский театр. Арам стал там режиссером и ведущим актером. Он был создан для сцены. Рослый, с горящими глазами, с мощным голосом, в шапке цыганских кудрей и с курчавой бородой, Арам был рожден, чтобы играть еврейских героев: Бар Кохбу, Иуду Маккавея, Владимира Жаботинского.

Лия достойно выступала в паре с ним: стройная, длинноногая, с нежным, удлиненным, как у Нефертити, лицом, напряженными, чуть вытянутыми губами, красивой грудью и волнующими бедрами. Она любила носить шелковые цветастые платья с глубоким вырезом. Примерно тогда на горизонте нашего подпольного театра появился Гомер.

Он был профессиональным переводчиком с греческого. Чаще всего это были технические или медицинские переводы. Гомер пробовал себя и в художественной литературе. Например, он перевел пьесу современного греческого драматурга Петропулоса «Давид и Голиаф» и начал предлагать ее разным театрам. Сначала театрам Москвы и Питера. Потом Архангельска и Новосибирска. Затем Тулы, Калинина, Омска и Барнаула. Ему отказывали. Даже, иробиджанский театр отказал. Гомер потратил весь гонорар, полученный в разное время за переводы для реферативного журнала, на почтовые расходы и телефонные переговоры с завлитами театров, но ему вежливо говорили «нет», даже не объясняя причины. Да и не надо было объяснять. Какая цензура позволит ставить пьесу, в которой еврейский пастух Давид побеждает циклопа-палестинца?! Гомеру советовали: «Ты нам предложи пьесу, хоть греческую, хоть турецкую, лишь бы с современным и прогрессивным сюжетом». Среди хороших таковых не нашлось. Зато он открыл для себя замечательного греческого поэта Кавафиса. Гомер просто бредил стихами Кавафиса.

Он знал почти всего Кавафиса и многое перевел. На этот раз Гомеру страшно повезло. Его переводы напечатали в журнале «Иностранная литература». С ним заключили договор на издание книги Кавафиса на русском. И не кто-нибудь, а издательство «Радуга». Он почти стал знаменитостью. Но давняя мечта увидеть на сцене «Давида и Голиафа» не оставляла Гомера. Так он пришел в наш подпольный еврейский театр.

Отчетливо помню день и час, когда Гомер пришел к Араму. Был вечер холодного апрельского дня начала восьмидесятых. Красное, как георгиновый куст, солнце падало за колокольню Елоховской церкви. Мы репетировали в квартире Ильиных. Их дочка Надя, рыжеволосая, очень хорошенькая, изображала сестру Бени Крика Двойру, которую выдавали замуж. Арам ставил «Одесские рассказы» Бабеля. Сам играл налетчика Беню, а Лия — красивую русскую девушку Катюшу. В это время в квартиру позвонил Гомер. Из-за шума (мы играли в полном составе, клязьмерский квинтет весь был на месте: скрипка, аккордеон, гитара, ударник, труба) никто не услышал, как в дверь позвонили, никто не видел, как кто-то вошел и, тихо улыбаясь, смотрел нашу репетицию. Это был Гомер в черном драповом пальто с накинутым поверх белым шелковым шарфом. Волосы цвета осеннего дуба расчесаны, напомажены и разведены белой линией пробора. Впору было бы увидеть белую гвоздику в петлице пальто. Стройный, утонченный, загадочно улыбающийся аристократ. Мы репетировали в кабинете-библиотеке. Актеры располагались посредине. Музыканты сидели на стульях, приставленных к стеллажам. Зрители и дублеры сбились в кучу на кожаном диване весьма почтенного возраста. Подозреваю, что «времен Очакова и покорения Крыма», — до того сморщенной была его белесая слоновья шкура. Гомер слушал, уставившись на Лию. Она остановилась. То есть перестала задирать в пляске голые дразнящие ноги и распевать залихватскую одесскую песню: «Гоп са смыком эта буду я…», сочиненную из смеси еврейских и русских жаргонных слов. А до того, как перестала распевать, она (Катюша) кокетничала с Беней (Арамом), призывно покачивая бедрами. Остановились и другие актеры. Оркестранты перестали играть. Гомер подошел к Лие, взял ее за руку и прочитал любовные стихи (потом мы узнали, что это из Кавафиса):

«Тело помнит не только, как страстно его любили, не только ложе любви, не только обнаженную жажду любви, которая следует каждому взгляду возлюбленных и каждой ноте любовного крика…»

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.