Александр Степанович жил…

Дежнев Николай Борисович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Александр Степанович жил… (Дежнев Николай)

Николай Дежнев

Александр Степанович жил…

Александр Степанович жил в деревне «Верхние Лужки» уже несколько дней. Он приехал сюда с мыслью закончить вчерне давно уже начатую диссертацию. Последнее время работа продвигалась с трудом и Блохин, — фамилия Александра Степановича была Блохин, — решил взять полагавшийся ему отпуск и, может быть в первый раз в жизни, побыть одному. Конечно, написание недостающей главы, как он считал, самой важной, отдыхом назвать нельзя, но, все же, это было много лучше, чем тащиться с семьей на опостылевший юг.

Деревня «Верхние Лужки» была выбрана Блохиным по зрелому соображению. Здесь было тихо и такой центр человеческой цивилизации, как город Рязань, находился всего в часе езды. Опять же в Рязани проживал владелец дома, старый друг Блохина с институтских времен. Впрочем, если честно сказать, то выбора у Александра Степановича просто не было.

Раньше, как вспоминали старожилы, в «Верхних Лужках» насчитывалось домов этак с полтыщи. Теперь же, сказать, что триста, — было бы много. Дома, по большей части, стояли заколоченные и оживали только летом, когда, в преддверии детских каникул, наследники недвижимой собственности вспоминали откуда они происходили родом. В то же время, как и прежде, в «Верхних Лужках» находилась усадьба средней руки совхоза и работала школа-восьмилетка, двухэтажное здание которой стояло бок о бок с церковью. Церковь, правда, сгорела еще в тридцатых, в конце пятидесятых ее начали было ремонтировать, но, видно, передумали и теперь использовали как склад. Внизу, под косогором, за заливным лугом с оставшимися с весны озерами, текла Ока. Александру Степановичу место нравилось.

Против ожидания дом оказался в полном порядке, нигде не тек и имел всего две подпорки. В распоряжение жильца были так же отданы заросший лебедой огород, покосившийся, полный дровами сарай и газовая плита о двух конфорках с большим баллоном привозного газа. Короче — живи, не хочу!

Стоял июнь. С утра лучи солнца пробивались через маленькое, заросшее паутиной окно и ровным квадратом ложились на крашеные доски пола. На соседском дворе кричал петух, мычали в отдалении коровы и пастух, нещадно щелкая кнутом, уныло брел вдоль пустой, грязной улицы. Иногда его ноги скользили, он скатывался в глубокую, пробитую грузовиками колею, отчего громко и монотонно ругался матом. Стадо спускалось под гору и улица снова затихала.

Александр Степанович открывал глаза и долго лежал, блаженно позевывая и потягиваясь под тяжелым ватным одеялом, прикидывая, а не поспать ли еще. В Москве приходилось подниматься рано, здесь же, в тишине и прохладе старого дома, Блохин позволял себе отсыпаться. Смежив веки он еще нежился в приятной и легкой дреме и милые, знакомые образы выплывали откуда-то из небытия. Все медленно, плавно шло по кругу и, незаметно растворяясь и все-таки присутствуя в каждом новом повороте сновидения, рождалось чувство покоя, согласия с собой и внутренней тишины. Кто-то звал его из далекого далека, манил и несбывшееся сладко щемило и обещало и от этого на какое-то мгновение становилось реальным, оставаясь меж тем частью сна.

Часам к одиннадцати, когда позавтракавший яичницей с салом и чисто выбритый Блохин садился за работу, с запада, из-за реки, медленно и неотвратимо налезали серые, с черным подбрюшьем облака и начинал накрапывать дождь. К полудню дождь расходился не на шутку и уже лил до глубокой ночи. Так повторялось изо дня в день, Казалось бы что остается — работай, но Блохин не мог. Что-то мешало. Хотелось просто сидеть и так вот бесцельно смотреть на бревенчатую, кое-где в трещинах стену, на икону с извечными бумажными цветами и слушать, слушать монотонную дробь дождя. Иногда он топил печь и тогда устраивался так, чтобы в приоткрытую дверцу ему виден был огонь. Поленья потрескивали и его мысли убегали далеко, далеко и он уже сам не знал о чем думает. Приходила истома. Александр Степанович валился на кровать и спал мертвецким сном, немолодой, усталый человек. Так прошло дней, наверное, десять…

И вдруг наступила жара. Она пришла в один день и уже невозможно было поверить в утомительный, скучный дождь, в блеклые краски земли и неба. Если раньше, в холод, Блохин любил коротать вечера у печки за неприхотливым, случайным чтением, то теперь, когда солнце начинало быстро катиться за реку, он приходил на высокий берег и сидел там на сваленных у забора бревнах. Перед ним, притихшая в предчувствии близкой ночи, лежала заокская даль. На фоне просветлевшего на горизонте неба, над ровными, словно подстриженными лесами, картинно замерли пышнотелые облака. Ни ветерка.

Сразу по приезде, Блохин договорился брать в деревне молоко и каждый вечер, вооружившись бидоном, ходил за несколько домов к тетке Михевне. В тот день молоко ему вынесла Лида. Она вышла навстречу, очень прямо держа спину и далеко вынося худые, в резиновых сапогах, ноги. Они разговорились и потом долго еще сидели на бревнах, пока внизу не прогромыхал грузовик с доярками из-за реки и не прошел качаясь подвыпивший сосед Блохина Семен. С этого дня они встречались ежедневно и сидение на бревнах превратилось в своего рода ритуал. Разговор их то вспыхивал, то сам собой угасал и тогда они сидели молча и говорить было не обязательно. В первый же день Лида рассказала Блохину про свою жизнь, что ей скоро уже двадцать шесть, что, окончив институт, она вернулась в родную деревню учительствовать и что оставшийся в городе муж пьет и она с ним разводится. Живет она тут безвылазно, правда в прошлом году ездила в Ленинград. Город ей понравился, но жить там сыро и холодно.

Александр Степанович слушал, посмеивался про себя, но, слово за слово, и он стал рассказывать о своем житье-бытье, о том, что не отгорело еще в этой жизни. Получалось это как-то само собой, ненароком.

— Так по столичным-то меркам вы, выходит, неудачник?

— Это почему? — Искренне удивился Блохин.

— Ну как же! — Она поправила очки. — Мне говорили, сейчас кандидатами становятся к тридцати, а вам вон под сорок!..

— Кто говорил? — Опешил Блохин.

— А, неважно… — она махнула рукой, туго натянув на острые колени платье. — Вы только не обижайтесь…

Неожиданно Блохин увидел себя глазами этой востроносой, такой еще молодой женщины, увидел сидящим на ярко-рыжих, в лучах заходящего солнца, бревнах, с брюшком и уже порядочной лысиной. Жаркая волна недовольства собой обдала все его существо, ему вдруг стало неуютно и противно. Лидия не унималась.

— А жена у вас красивая?

— Как тебе сказать… — промычал он в замешательстве, не в силах сразу пережить нахлынувшее на него чувство самоуничижения.

— Вы ведь друг друга не любите? Ведь не любите, правда? — Она заглянула ему в глаза. — Я это сразу поняла… Это она заставляет вас писать диссертацию…

— Ну, уж нет! — Возмутился Блохин. — Ты просто злая, невоспитанная девчонка…!

Он резко поднялся и, старательно втягивая живот и придерживая пальцем крышку бидона, быстро пошел вдоль забора. У задней калитки сада он обернулся. Лида все так же сидела обхватив руками длинные ноги и смотрела куда-то за реку.

Два следующих дня Блохин усердно работал и, не сознаваясь себе в том, старался меньше есть. Прохаживаясь по дому и разминая ноги он, время от времени, останавливался перед большим, в изъеденной жуком раме, зеркалом и пристально рассматривал свое отражение. О Лиде он не думал. Он думал о себе.

Они встретились снова и, как в первый раз, сидели на сваленных у забора бревнах. Блохин курил. Он держался без курева две недели, но тут нашел в буфете начатую пачку сигарет и не выдержал, задымил. Из сада за их спиной удушливо пахло жасмином.

— Так и будешь здесь жить?

— Ага, — кивнула Лида, — что ж не жить то… Здесь жить можно. Народ у нас, правда, тяжелый, но отходчивый, зла не держит. Ну, а красота, сами видите, вон она…!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.