Счастье

Дежнев Николай Борисович

Жанр: Рассказ  Проза    Автор: Дежнев Николай Борисович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Счастье ( Дежнев Николай Борисович)

Николай Дежнев

Счастье

В Лондоне, на Бейсуотероуд, по воскресеньям выставляются художники. На высокой ограде Гайд-парка появляется множество картин, превращая оживленную улицу в филиал Национальной галереи. Развесив, расставив, разложив свои сокровища, художники устраиваются в прижавшихся к тротуару машинах и принимаются за обыденные дела. Кто завтракает, уткнувшись в пристроенный на руле детектив, кто играет в кости, а кто и просто дремлет, пригревшись на выглянувшем солнышке. Нескончаемый поток людей лениво двигается по тротуару. Смотри сколько хочешь — покупать не обязательно.

Здесь можно найти все, начиная с нежных, элегических лондонских акварелей и кончая портретами кошек, способными своим незамысловатым исполнением украсить любой провинциальный базар России начала пятидесятых годов. Здесь, как масти в колоде, соседствуют оранжевые на бархатно-черном фоне тигры и все в пороховом дыму морские сражения, угловатые в три цвета примитивы и скрупулезно тщательное, в стиле старых мастеров, письмо. Здесь уживаются классика и авангард, работа кистью и еще не получившее название направление, последователи которого находят вдохновение в разломанных часовых механизмах. Именно из их частей, всевозможных винтиков и шестереночек, создают они свои панно, призванные запечатлеть Вестминстер с непременным Биг Беном или автомобиль, у которого вместо колес два больших циферблата. А рядом, на самодельных стеллажах, стоят, раскинув крылья, полурыцари, полулетучие мыши, и собранный из болтов и прочего хлама философ тычет в небо свой указующий железный перст. Все здесь живет, играет, радует глаз. А за решеткой — олицетворение Англии — простираются зеленые пространства Гайд-парка.

В тот весенний день я прощался с Лондоном. Самолет улетал ближе к вечеру, и в моем распоряжении оставалось целое воскресное утро. Оно было холодным, это воскресное утро, и редкие группки туристов на Спикерс-корнер грустно замерзали в ожидании хоть какого-нибудь оратора, готового поделиться с ними своими глобальными идеями. Не в силах устоять перед зрелищем британской демократии, я тоже свернул с Бейсуотероуд и, пройдя несколько сотен метров по дорожкам Гайд-парка, присоединился к толпе. Ждать пришлось недолго, ораторов появилось сразу двое. Первый, низкорослый и кривоносый, суетливый выходец с юга Британского Содружества, призывал народ к вере. Он орал и кривлялся, и тут же из толпы выступили три подоночного вида парня, начавшие его дразнить и подначивать. Оратор злился, замахивался на обидчиков, но те не отступали, и у зрителей создавалось впечатление, что четверка эта — одна компания, явившаяся поразвлечь досужих туристов. Второй оратор, худой, длинный и тоже носатый, по выговору лондонец, обращался к слушателям с деревянной трибуны. Ему было порядком за шестьдесят. Старик говорил обо всем сразу, не был особо высокого мнения о правительстве и не делал различия между русскими и американцами. Он активно жестикулировал, размахивал руками, а иногда сходил по ступеням вниз и опускался на колени, демонстрируя этим покорность народа власть имущим. Три хулигана попытались фиглярствовать и тут, но, не найдя поддержки, быстро увяли и ретировались.

Слушая сбивчивые и пространные рассуждения старика, я тем временем наблюдал за окружающими, скорее всего иностранцами, пришедшими, как и я, поглазеть на чудаков. Внимание мое привлекла одна пара. Напротив меня, с другой стороны образованного толпой полукруга, на удивление неподвижно стояли мужчина и женщина. По виду им было около тридцати. Он, высокий, бородатый, в старой кожаной куртке и такой же шляпе, полуобнял женщину за плечи. Она откинулась назад, прижалась к нему и так замерла. Меня поразило написанное на их лицах удивительное спокойствие, почти отрешенность. Я был в музее мадам Тюссо, видел восковые фигуры и нашел их мало похожими на живых людей. Секрет успеха в другом: живые люди часто похожи на восковые фигуры. Эти двое, несмотря на неподвижность, были абсолютно живыми, и, более того — я видел это совершенно ясно, — они были счастливы. Никто не может дать формулу счастья, но, когда его встречаешь в жизни, ошибиться невозможно. Эти двое были счастливы!

Никогда раньше я не видел такого безмятежного, исходящего из глубин покоя, такого открытого приятия простоты и полноты жизни, какое было написано на веснушчатом с вздернутым носиком лице женщины. Я рассматривал его, не боясь быть уличенным, рассматривал как произведение искусства, и чистая радость от одного сознания, что такое бывает на свете, переполняла меня. Мне казалось, что чувство этих людей по его естественности и даже какой-то будничности может граничить только со смертью, так глубоко, так необратимо оно было. А я стоял в толпе и как последний дурак переживал чужое счастье, счастье тех, кто скорее всего о нем и не подозревал.

Вскоре они ушли, ушел и я. Бродя по каменистым дорожкам парка, я думал о тех двоих… И вдруг мне безумно захотелось рассказать кому-нибудь о том, что я видел, поделиться своей догадкой об их счастье. Я вспомнил художника, у картины которого совсем недавно простоял полчаса. На холсте грубыми, сильными мазками взметнулись в воздух танцующие фламинго. В них была жизнь, страсть. Сам художник, тонкая натура, все время молчал, прекрасно понимая, что я чувствую, глядя на его картину, и не желая мешать. Конечно, он знал и то, что купить картину мне не по карману. Теперь я вспомнил об этом человеке. Я нашел его на том же месте, он стоял, прислонившись к машине, курил, поглядывая на гуляющую толпу. Встретившись со мной глазами и узнав, он кивнул.

Волнуясь, я рассказал ему о встрече, о чувствах, что овладели мной при виде тех двоих. Он слушал не перебивая, качая в такт моим словам седеющей головой.

— И если их писать, — закончил я, — надо писать только их головы, две рядом, одна к одной, посередине серого, незагрунтованного холста, так, как если бы работа только еще в начале… Мне кажется, мне всегда казалось, что есть такие картины, которые просто нельзя заканчивать, иначе они умрут, жизнь покинет их, они утратят обещание будущего…

Он понимающе улыбнулся.

— Видите ли, — сказал он глубоким, красивым голосом, — я заинтересован исключительно в продаже картин…

— Вы не художник?

Он покачал головой.

И я пошел по Бейсуотероуд к своему отелю, пошел собирать вещи и ехать в аэропорт. Должен признаться, я уже не знал и не знаю, были ли счастливы те двое. Я понимаю только одно. Там, стоя в толпе на Спикерскорнер, вглядываясь в лица этих людей, приступ счастья, краткий, как мгновение, пережил я.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.