Мой друг Виктор Шварцман

Штивельман Борис

Жанр: Биографии и мемуары  Документальная литература    2003 год   Автор: Штивельман Борис   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Борис ШТИВЕЛЬМАН Мой друг Виктор Шварцман

Он значил для меня так много...

Мы выросли в одном городе, пару лет учились в одной школе, в одном классе. Наши семьи были похожи — дружелюбные, хлебнувшие горя еврейские семьи. Даже профессионально — инженер-папа, медик-мама. Даже по происхождению — из Бессарабии, из левой еврейской молодежи...

И была попытка дружить. Но куда там т этот серьезный мальчик скорее раздражал, чем восхищал меня.

О чем говорят мальчики в школе? С Викой мы говорили о магнитном поле, или об электрическом. Было что-то нечеловеческое в том упрямстве, с которым этот ребенок возвращался к волновавшим его научным вопросам.

Вероятно, были и другие разговоры, конечно были! Но мне запомнилось это. Вот я иду — нет, лечу, плыву — по нашему забытому раю, по старым, убогим, еврейским Черновицам. Мне лет четырнадцать. Голова полна ветром, девушками, какими-то проигранными деньгами... По улице Моцарта (или Бетховена?), вдоль Филармонии. «Слушай, Штиф! Есть такая задача...»

И все. Сила его доминанты была такой, что уже и я мог несколько дней кряду искать ответ, решение...

Запомнилась неожиданная встреча у доски объявлений Московского физфака. Две недели назад окончена школа. Мы поступаем на физику — науку наук. Вчера написана математика письменная. Разыскивая свои фамилии на доске, обмениваемся предположениями. Мне кажется, что у меня «четверка» (в душе я надеюсь на большее!). Мрачный Шварцман предполагает, что у него «трояк». Мелькает мысль, что не тупая зубрежка, а звезда, удача, напор решают дело. Хочется ободрить бедолагу.

Действительность опрокидывается холодным душем. У меня «два», у него «пять». Ошибкой — по крайней мере, несправедливостью! — казалось и то, и другое. Я пробовал апеллировать...

Кстати, эта «пятерка» — одна из немногих в многотысячном потоке абитуриентов физфака — сыграла удивительную штуку в дальнейшем поступлении Вики. На математике устной, экзаменатор — университетский педагог по прозвищу «Кривой» — сосредоточенно валил еврейского юношу, следуя инструкциям. Его, по-видимому, не смущало то, что абитуриент решает подряд задачи все возрастающей сложности.

Найдя, наконец, задачу, с которой экзаменующийся не справился — двумя годами позже Шварцман и Бернштейн доказали, что она не имеет решения! — усталый экзаменатор ставит «два» и ведет парня к столу приемной комиссии. Там он обнаруживает, что письменную работу Вика написал на «5». Опасаясь скандала — а о нем и не помышлял измученный абитуриент! — ставит «три». Затем был многочасовой — на выживание — экзамен по устной физике.

Потом я не раз заезжал к нему в Дом студента. Что-то тянуло к этому колючему надменному очкарику. Зависть? Сострадание? Чувство родства? Он жил в одиночке, мой друг, в зоне «Б» — так музыкально назывались студенческие общаги МГУ. Дверь в его комнату и внешняя дверь блока всегда были заперты — он старательно экранировался от внешнего мира. Он удивительно много работал. Он казался совсем недоступным.

Второй виток нашей дружбы начинался в 1969 году. Мы оба окончили университет, оба были рано женаты. Шварцман учился в престижнейшей московской аспирантуре. Я поселился в курортном городке у моря.

Виктор приехал неожиданно и не один. С ним была Нина — наша землячка, одноклассница Вики, привлекательная, чуть экзальтированная молодая женщина. Была середина лета. Утром следующего дня я уезжал, а эту ночь мы всю до рассвета бродили по пляжам, купались с пирсов, острили; казалось, мы все влюблены друг в друга. Я не узнавал Вику. Он не сводил с Нины восторженных глаз. Смеялся самым дурацким моим шуткам, восхищался моим глубокомыслием. Мы читали стихи и пытались угадывать имена деревьев. Я понял, как он беззащитен.

Потом мы встречались все чаще и чаще. После окончания аспирантуры Вика поселился в строящейся обсерватории, в горах, звал и меня туда. Наша дружба набирала вес, объем, число измерений, а для Шварцмана это непременно означало рост взаимодействия. Его тетрадки (да и мои!) полны записями типа «Учить Борю...» — и далее длинный список, или «Учиться у Бори...» и далее снова список. Я не был здесь исключением; такого рода записи — или даже специальные тетради, или целые папки — заводились для всех сколько-нибудь существенных партнеров. А какие идеи там содержались! В одной из разработок мне предлагалось притвориться, а лучше на самом деле стать чудиком, свихнувшимся на астрономии; прилагалась программа; сохранилась моя версия этой программы. В другой планировалось наше совместное (многомесячное? многолетнее?) странствование по стране, причем, в этом путешествии Вике выделялась роль «ученика и слуги» (он так и подписывал некоторое время свои бумаги), а мне некоего Буддийского мэтра.

Впрочем, эти бумаги относятся к более позднему времени, когда на смену естественному озорству молодых, полных энергии парней, при шло ощущение усталости, растерянности, распада. Тогда же, в начале семидесятых, жизнь Вики вдруг круто переменилась. Распалась семья, Нина уехала в Харьков. Мы часто встречались, проводили вместе немало времени, подолгу беседовали — но Шварцман никогда не рассказывал мне о том, что значила для него эта первая в жизни драма. Сегодня я убежден, что он так и не сумел пережить ее, что она терзала pro всю оставшуюся жизнь, наслаиваясь, усугубляясь...

Но тогда глаза мои застил свет Витиных успехов. Законченный неудачник в науке, антипрофессионал, я с тихой грустью наблюдал то, что мне казалось верными признаками взлета. Поток публикаций, признание мировой научной общественности, положение в САО... Блистательные идеи, превосходные, глубокие, доступные лекции о науке, которыми он одарял нас во время своих ежегодных приездов — все это вызывало сложную смесь чувств от обожания до печали. И даже его одиночество — на фоне мещанского благополучия моей семьи. И этот удивительный поток девочек, женщин, поклонниц. И эта его потрясающая квартира, рядом с нашим убогим бытом и ежеминутной борьбой за жизнь. Зависти не было. Но было некое ослепление. Непонимание очевидных вещей. Вначале более робкие, более туманные, а потом все более открытые, более грозные жалобы Вики, казались мне кокетством. Недостойным мужчины скулением. Бесстыдным хри-старадничанием богача...

Как поздно я осознал, что, если не вся наша дружба, то большая ее часть, была просто мольбой о помощи. Мольбой о помощи погибающего человека. Временами сильного — сильнее всех вокруг! — временами слабого человека. Успешного или терпящего поражение в делах. Здорового, больного, любимого, осуждаемого. Но всегда — с очень ранних лет, вероятно, ощущающего свою смерть. Не справляющегося со своей психикой, не справляющегося со своей программой. Ведь он был как Зомби!

С детских лет он твердил об одном — о высшем долге, о Надличном. О самых глубоких задачах. О самых рискованных экспериментах. О самых необычных решениях. Не знаю, кем и почему, но его мозг всегда был настроен на высшую отметку. Как-то, желая задеть его, я сказал: «В сущности, это традиция еврейских банкиров. Те стремились захватить все деньги, ты — все знания, все таланты...»

Все же эти пятнадцать-семнадцать лет нашей второй, взрослой дружбы содержат столько теплых и светлых картинок; совсем безоблачных, совсем легких, совсем не предвещающих ужасный финал.

Вот мы на одном из Геленджикских пляжей, нам лет по 25. После одного из заплывов — я плавал чуть лучше — я решил смягчить эффект: «Никак не научусь прыгать в воду головой. Трушу!» Витя расцвел: «Если пообещаешь меня послушать — научу!» Скрепя сердце, я согласился. «Нужно прыгнуть 100 раз подряд! Очень просто».

Следующие полдня я прыгал в воду с причала, хлюпая носом, проклиная свою сговорчивость, а замерзший Шварцман стоял на берегу и считал: «Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь...» После третьего десятка я научился.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.