Сайт писателя в постгутенберговскую эпоху: аналог творческой мастерской

Бологова Марина

Жанр: Культурология  Научно-образовательная    2012 год   Автор: Бологова Марина   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сайт писателя в постгутенберговскую эпоху: аналог творческой мастерской ( Бологова Марина)

Статья подготовлена в рамках проекта «Современная русская литература в Интернете: механизмы преемственности и особенности бытования» Программы фундаментальных исследований Президиума РАН «Традиции и инновации в истории и культуре».

В статье анализируются коммуникативные стратегии и структура сайта писателя в целом, общие творческие принципы, эстетические воззрения и околохудожественный дискурс, а также проблема национальной самоидентификации, имеющая значение для него.

Петр Александрович Киле – достаточно странная и неоднозначная фигура в литературной жизни России последней трети ХХ – первых десятилетий ХХI века. Рожденный в 1936 году, в литературу он вошел в конце 60-х как незамеченный поэт, а в 1970-м как замеченный критикой прозаик. В советское время у него вышло несколько авторских сборников малой прозы: «Идти вечно» (Новосибирск, 1972, серия «Молодая проза Сибири»); «Свойства души» (Москва, «Современник», 1979), «Весенний август» («Современник», 1981), «Под небом единым» («Лениздат», 1987), «Чудесный вариант судьбы» («Современник», 1989). В последующие годы на волне юбилейных торжеств в Санкт-Петербурге в 2002 году («Летний сад») вышла еще одна книга, «Утро дней. Сцены из истории Санкт-Петербурга», которая числится в рубриках «краеведение», «мемуары», хотя содержит пять пьес: трагедии и комедии в стихах на сюжеты из жизни Петра I, Александра Пушкина, Валентина Серова, Александра Блока, Анны Керн. Книга не вызвала особого резонанса, получив лишь один отрицательный отзыв в Санкт-Петербургских ведомостях (19 февраля 2003 года)[1] автора, сведений о литературно-критической деятельности которого найти в Интернете не удалось. Также Киле – автор двух печатных журнальных публикаций: в «Неве» (2003) и «Мире Севера» (2005). Этим количество бумажных изданий коммерчески неуспешного писателя исчерпывается (так что читатели его прежних вещей вводят в поисковые запросы дату его смерти), но любопытному читателю открываются виртуальные публикации, во всем их разнообразии и многообразии, а записи в своем дневнике Петр Киле делает если не ежедневно, то еженедельно точно[2]. Перед нами достаточно типичный для современной словесности вариант, когда не публикуемый (в лихую годину) автор «одной книги» или «больше не пишущий» на самом деле работает очень интенсивно и плодотворно, но вся его деятельность протекает в виртуальном пространстве. Другой пример такого автора – Дмитрий Галковский, чья известность в виртуальном и читательском мире, понятно, не сопоставима с известностью Петра Киле, но стратегия творческого поведения та же – уход в сетевое пространство и обретение там своего (по)читателя. Если фанаты Галковского ловят каждое слово мэтра и оставляют сотни комментариев к каждому посту в ЖЖ, то Петр Киле жалуется на отсутствие «собеседника», хотя все же имеет свой круг из нескольких десятков постоянных читателей, и несколько сотен просмотров своих страниц в день случайных посетителей через поисковые системы сети, что совершенно несопоставимо с судьбой книг, списанных из библиотек или лежащих в пыли хранилищ, где «их никто не брал и не берет».

Если Галковский – это непримиримая оппозиция ко всем и всему, в первую очередь обласканному властями и широкой публикой и принятому как норма, что и обусловило его уход и выход в сетевое пространство, то ситуация Петра Киле иная, хотя конформизмом он тоже не отличается. «Петербургский» («ленинградский») по самоопределению писатель вошел в литературу как писатель нанайский. Именно в этом качестве его издавали тиражом от 50 до 100 тысяч экземпляров (книга 2002 года – 700 экземпляров). Это четко указывалось в аннотациях («в настоящий сборник нанайского писателя…») или даже на обложке был изображен юноша с монголоидными чертами лица как герой (сборник 1987 года), это же определяло содержание части литературно-критических статей, и это же явилось причиной полной утраты издательского интереса к нему в 1990-е годы, как это произошло со всеми остальными писателями национальных литератур России в центральных издательствах. Достаточно любопытна в этой связи книга 2004 года «Нанайская литература», составленная группой В. Огрызко: творчество Петра Киле в ней также ограничивается 1980-ми годами, как будто он перестал существовать, хотя вопрос о современном состоянии нанайской литературы вполне острый и животрепещущий, как и для других литератур малых народов. Причина одна – в отличие от Г. Ходжера, П. Киле считает себя русским писателем, а русский народ – суперэтносом по Л. Гумилеву, вобравшим в себя прочие народы России. Вся его литературная деятельность после 1990 года посвящена идее русского Ренессанса, Возрождения в России, начавшегося с Петровской эпохи, длившегося золотой и серебряный века русской литературы и всю советскую эпоху. О судьбе и взглядах П. Киле последних двадцати двух лет просто умолчали. Однако нужна ли такая конфронтация в исследованиях по русской литературе и литературе народов России? Особенно если мы признаем, что многие национальные литературы в большой степени русскоязычны (как бы ни был печален этот факт для сохранения национального языка), становились и развивались под воздействием русской литературы и культуры? Оставим за автором право на самоопределение, но зададимся вопросом: только ли этнографизм и изображение откровенно инокультурного сознания определяет статус национальной литературы? Является ли этнографизм непременной чертой русской, французской или английской литературы? А если нет, то теряют ли они свой статус русской или английской? Почему нельзя подобным образом отнестись к русскоязычной нанайской литературе и исследовать, в какой форме существует она сейчас в виде творчества Петра Киле, который 23 года благополучно пробыл писателем нанайским и 23 года не очень благополучно существует как «не нанайский» писатель? Руководствуясь этими мыслями, исследуем творчество Петра Киле как феномен, не задаваясь априори проблемой его национального статуса, но задаваясь вопросом о причинах отказа от него. Кроме того, позиция эта у писателя более демонстративная, чем реальная – и в современной пьесе появляется герой-нанаец, и к предшествующим текстам есть ряд самоотсылок. Этническое, национальное может прослеживаться также в особом менталитете писателя в эпоху глобализации. Состоявшийся факт, что нанайцы в пределах России обрусели, а те, кто остался в Китае – окитаились (хотя преподавание в младшей школе ведется на родном языке, поддерживается культура национального костюма и танца), и им сложно понимать друг друга в силу новых культурных различий. Подобное происходит со всеми малочисленными народами в любой части света. Тем интереснее исследовать не только этнографическую составляющую культур, ставшую достоянием истории, но и то, что уцелело, трансформировалось, развилось, имеет перспективу.

Самоопределение Петра Киле, выстраивание им самим собственного образа как писателя и человека вообще парадоксально, необычно, неожиданно мотивировано и лакунарно одновременно. Так, только в энциклопедических справках можно встретить упоминание о том, что он кандидат философских наук. Сам об этом он никогда не говорит, но неоднократно подчеркивает, что получил «свободный диплом» с записью «поэт», и это составляет предмет его особой гордости. Из его реплик следует и то, что работал он в основном почтальоном – это «прогулки» по городу, дававшие время и свободу для мысли писать. Или другая деталь – окончил философский факультет Петр Киле в 1966 году, но поступил туда «после окончания средней школы», возникают «потерянные» 7–8 лет. (3–4 года потеряны во время войны, 7 классов Киле закончил только в 1952 году вместо 1948/1949, то же произошло с Г. Ходжером; из дневниковых записей можно узнать, что в выпускном классе он учился дважды, а затем были еще два года химического факультета, и не сразу приняли на философский, вменив в вину два «бегства» – из пединститута и химического, – тогда все «сходится»). В Петербург Петр Киле приехал подростком в интернат и в воспоминаниях о молодых годах постоянный рефрен «меня тянуло на родину» и поездки туда, но вдруг наступило время избегать покидания Ленинграда и посещения родных мест. (Что, впрочем, соотносимо и с биографией других представителей малочисленных народов, именуемых «северянами», хотя на юге Дальнего Востока растет виноград и грецкий орех, для Киле это пушкинский «полуденный край».) Это связано с гибелью мира детства: «Все беды и бедствия российских деревень, что мучало и мучает нас по сей день, я увидел там воочию – и растерялся, еще не сознавая, до какой степени тема распада и декаданса еще тогда проникла в мою душу, чем буду мучаться еще долго-долго» [3]. Модель «Хемингуэя в Африке» (или точнее было бы впомнить Г. Торо – «Уолден, или Домик в лесу», но, похоже, Киле с ним не знаком) – писателя с удочкой (тот же Хемингуэй и страстно рыбачил, но это почему-то «выпало» из рефлексии П. Киле) – осталась нереализованной. «Поэзия жизни, что влекла меня на родину, отлетела. Я увидел вокруг то же пьянство, неразбериху, непостижимо странную жизнь людей по задворкам цивилизации и культуры, в общем, все то, что наблюдал невольно и по закоулкам Ленинграда» [4]. По сути дела, отказ от национального связан для Петра Киле не только с приобщением к великой культуре, но и прежде всего с гибелью малой родины, произошедшей еще в начале 1960-х годов. Есть и еще один любопытный момент: у детей народов Севера, которых «по разнарядке» присылали в Ленинград и в интернате готовили для поступления в пединститут, вместо иностранного языка был родной язык (на котором позже им предстояло преподавать), что автоматически закрывало для них все пути, кроме Института народов Севера. Запретный плод сладок, отсюда и бунт против нанайского, который был альтернативой английскому.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.