Девушка с обложки

Шорников Павел

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Девушка с обложки (Шорников Павел)

1

В торговом зале антикварного магазина «Монплезир» веселым басом ударили английские напольные часы XVIII века маэстро Драри. Вслед за ними, словно опомнившись, нестройным, но мелодичным хором пробили еще с десяток часов, подтверждая, что до закрытия магазина осталось всего полчаса.

Сергей Кузьмин, эксперт антикварной фирмы «Монплезир», в которую входили еще один магазин, картинная галерея и реставрационная мастерская, может быть, впервые не обратил на перезвон никакого внимания, так как был увлечен разговором с клиентом. Точнее не с клиентом, а со своим однокурсником по Академии художеств Данилой Оглоблиным, который зашел к нему без звонка проконсультироваться по поводу одной картины. Картина, еще запакованная в плотную темно-желтую бумагу, стояла тут же — в кабинете Кузьмина, на венском стуле у стены.

Не виделись старые приятели почти год, ровно столько, сколько прошло с тех пор, как Сергей покинул место на Невском проспекте возле церкви святой Екатерины, где промышляли уличные художники, и похоронил свой (правда, непризнанный) талант в антиквариате. Разговор между бывшими сокурсниками проходил по традиционному для таких случаев сценарию: воспоминания о студенческих голодных временах, обмен информацией об общих знакомых (кто, где, с кем) и жалобы на собственную судьбу. Жаловался, как ни странно, Кузьмин.

— Да, чудны дела твои, Господи! — воскликнул Данила, когда Сергей, тяжело вздохнув, признался, что с удовольствием поменял бы этот кабинет на старое место у ступенек церкви. — Я думал хоть ты доволен жизнью. Костюмчик с иголочки, ботиночки, что твои кривые зеркала. Чего еще?

— Ботиночки… — горестно вздохнул Кузьмин. — Понимаешь… как в старой детской книжке: и вроде бы все хорошо, да что-то нехорошо… Не мое это — антиквариат.

— Так плюнь, уйди… Пять лет — и ты заработаешь себе имя как художник. Это я тебе гарантирую.

— Я уже заработал имя. И не за пять лет, а за год. И не как художник, а — в чем и заключается парадокс — как эксперт по художникам.

— Это — да, — согласился Оглоблин. — Поэтому я и к тебе… Еще раз извини, что без звонка.

— Ерунда. Всегда рад тебя видеть.

— Так из-за чего хандра? — вернулся к старой теме Данила. — Должна же быть причина. Женщина?

Сергей покосился на дверь.

— В самую точку, — ответил он. — И не одна, а целых две. Люблю одну, а женюсь через месяц на другой.

— Это на той, что увела тебя от нас год назад? Чего-то такое я вроде слышал.

— И эти слухи, кажется, верны… На ней.

— И кто она? Дочь миллиардера? Ведь ты берешь ее без любви — твои слова.

— Ну… это я сгустил краски. Я люблю ее, где-то… по-своему. А насчет миллиардера… не знаю. Хотя… Если в рублях… А в иенах так и вообще…

— Да не томи! Кто она? — перебил Данила Сергея.

— Дочка моего босса, Ярцева, — ответил тот.

— То есть… Вот это все… — Оглоблин бросил взгляд на ореховый резной буфет, в котором был выставлен золоченый, с росписью чайный сервиз завода братьев Корниловых, на готическую люстру с восемью акварелями, на вазу Севрской фарфоровой мануфактуры, стоящую на карточном столике, на письменный стол с вензелем, намекающим, что за этим столом сиживал сам Наполеон, пробежался еще по нескольким вещицам, которым не нашлось места в торговом зале, — …все вот это будет твоим?!

— Это — нет, — снисходительно улыбнулся Кузьмин. — А вот второй магазин, правда, чуть победней, мой. Точнее, мой и Леры. Приданое.

— Значит, ее зовут Валерия. Мужское имя, мужской характер?

— Знаешь, ты опять угадал. Лера умеет добиваться своего.

— Я вижу, — покачал головой Данила. — Да-а-а… — протянул он. — А ведь у тебя была бойкая кисть.

— Да вовсе я не из-за денег, — недовольно проговорил Сергей. — Все не так просто. Лера меня вполне устраивает как женщина… И что ценно: она любит меня!

— А как же та — другая? Только не говори, что она умерла.

Сергей улыбнулся, оценив черный юморок.

— Я о ней ничего не знаю… перед последним курсом… — начал было он свою исповедь, но тут же замолчал. «Чего это я разоткровенничался? — спросил себя Кузьмин. — Не хватало еще, чтобы этот разговор дошел до Леры…» — Короче, я искал ее. Долго… Но безрезультатно…

— Как ее зовут?

— Вероника, — ответил Сергей и тут же, спохватившись, поспешил сменить тему. — И писать я не прекращал! — воскликнул он. — Вот что! Поехали ко мне! Покажу тебе свои последние работы. Их еще никто не видел. Даже Лера. Ты будешь первым.

На это предложение Оглоблин ничего не ответил, — уставился в свои ладони. Еще секунда и между старыми приятелями могла бы пробежать черная кошка. К счастью, этого не произошло: выручил телефонный звонок.

— Привет, Солнышко! — сказал Сергей в трубку и продолжил: — На нашем месте?.. Через час?.. Нет, никаких планов нет. Ну и что, что голос, просто все это как-то неожиданно. — Кузьмин бросил взгляд в окно, за которым беззвучно шевелили листвой тополя. — И дождь накрапывает… С собой, конечно… Хорошо, хорошо… договорились. Целую…

Сергей повесил трубку.

— Валерия? — спросил Данила.

— Она… Странный какой-то звонок. Ну да ладно… — Сергей украдкой посмотрел на часы, улыбнулся, кивнул на картину. — Займемся делами? Показывай, что принес.

Оба дружно забыли о предложении поехать взглянуть на картины Кузьмина.

Приятели поднялись с кожаного дивана, на котором, может быть, провели жизнь с пяток Обломовых, и подошли к картине. Оглоблин аккуратно стал снимать бумагу.

— «Распятие Спасителя», — сразу узнал Кузьмин. — Копия и очень приличная.

— Все правильно. Вопрос: чья работа? Ни даты, ни подписи.

— А сам, что ты думаешь? — спросил Сергей, продолжая внимательно изучать картину.

— Я полистал справочники… «Распятие» заказал артели художников в шестидесятых годах XIX века петербургский банкир Ритгер. Картину писали всей артелью. Потом, опять же всем миром, сделали копию, ее-то и всучили банкиру. А оригинал в итоге попал к Фирсу Журавлеву, который тоже приложил руку к картине. У Фирса было время, чтобы сделать с «Распятия» еще одну копию. Я думаю, это он — Фирс Сергеевич Журавлев.

Сергей подошел к столу, достал лупу и, вернувшись к картине, стал изучать ее сантиметр за сантиметром.

— То, что это девятнадцатый век — очень и очень может быть, — сказал он наконец. — И это точно не Журавлев.

— Тогда кто?

Кузьмин еще минут пять в полной тишине (было слышно только тиканье каминных часов на столе) изучал картину.

— Ну что ж, — выпрямившись, сказал он. — Могу тебя поздравить. Это почти наверняка Крамской. И это настоящая сенсация. Про эту картину ни в одном каталоге, ни в одном справочнике, да и вообще нигде не упоминается. Ты где ее нашел, чертяга?

— Представляешь, — просветлел Оглоблин, — где-то по весне иду по улице, в центре, — вечерело уже, — сто раз там ходил, как раньше не замечал? И вдруг окно на той стороне — кто-то включил свет. Я уже прошел мимо, но краем глаза за что-то успел зацепиться — вернулся. Полки с кастрюлями, черный потолок, гадкая зеленая стена, а на ней вот она — грязная, закопченная… Нарвался я на коммуналку с такими ушлыми ребятами… Они картину-то сами продать хотели, как только я сказал, что к чему. Но везде им давали меньше, чем предложил я, — копия неизвестного… В конце концов договорились…

— Хочешь ее продать? Мы бы купили. И деньги — вперед.

— Нет… Пусть повисит пока у меня.

— Могу дать официальное заключение… Наша фирма привлекается Управлением по сохранению культурных ценностей… Мой тебе совет: продай картину нам. За границу ты ее все равно не вывезешь.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.