Ревет и стонет Днепр широкий

Смолич Юрий Корнеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ревет и стонет Днепр широкий (Смолич Юрий)

ЮРИЙ СМОЛИЧ

АВГУСТ

В КИЕВЕ

1

Шарманка наяривала «Разлуку».

Впрочем, и этом не было ничего необычайного: в старом Киеве шарманщики постоянно слонялись от двора к двору — и на Печерске, и на Демиевке, и на Шулявке, и по Подолу, до самого урочища «Кинь грусть». Иногда на плече у шарманщка восседал пестрый попугай — за пятачок он вытаскивал из ящичка, «счастье» для девчат; иные шарманщики расстилали на земле потрепанную дерюжку, и шустрый мальчонка кувыркался на ней через голову; нередко вместе с шарманщиками появлялся мото–фозо, шпаголотатель, или человек–факел, который пил керосин и извергал на зажженную спичку целый фонтан огненного фейерверка. Но то были уже шарманщики–аристократы, а обыкновенный шарманщик всегда ходил только один и работал исключительно для «услаждения слуха». Шарманки все были швейцарской фирмы «Киль» — на три валика — и имели в своем репертуаре всего три песни: непременную, фирменную, французскую песенку «Шармант Катерин» (от нее и пошло название этого музыкального инструмента в России — «шарманка», а на Украина — «катеринка»), итальянский «Венецианский карнавал» и, по специальному заказу русских контрагентов, «Разлуку».

Одним словом, шарманщик в старом Киеве был явлением обычным и будничным, но голос шарманки всегда находил отзвук в сердцах жителей киевских окраин. И вокруг инвалида–шарманщика, крутившего ручку своего ярко раскрашенного волшебного ящика, всегда собирались чувствительные слушатели, готовые заплатить копейку за услаждение сердца, и души, а еще больше вертелось детворы — бесплатных поклонников муз и охочих до всего необычайного.

Но на этот раз шарманка исполняла только «Разлуку» — без «Шармант Катерин» и «Венецианского карнавала», — и именно в этом было нечто и в самом деле необыкновенное.

Утро стояло погожее — такому и надлежит быть в августовском Киеве: солнце поднялось уже высоко над лугами за Днепром и сияло ослепительно и горячо, а влажный ветерок волна за волной навевал на пыльный город пьянящие ароматы свежего сена, сложенного в копны за Чертороем.

Данила Брыль и Харитон Киенко вышли с Рыбальской к углу Московской, остановились и прислушались.

Разлука, ты разлука, чужая сторона,

Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля… —

снова и снова наигрывала шарманка.

Хлопцы переглянулись и даже слегка побледнели.

— Только «Разлуку» играет? — шепотом спросил Данила, не полагаясь на свой слух.

— Только «Разлуку», — прошептал и Харитон в ответ.

— Без «Катерины» и «Карнавала»?

— Без…

Они заколебались всего лишь на одно мгновенье, а затем, не произнеся ни слова, повернулись и побежали назад по Рыбальской. к домам Брыля и Колиберды. Именно так и было условлено: если шарманщик по обыкновению будет играть «Катерину», «Карнавал», а затем «Разлуку», — идите, хлопцы, в цех и спокойно приступайте к работе. Если же он «Катерину» и «Карнавал» пропустит, а сразу начнет «Разлуку»…

Данила и Харитон вбежали во двор Брылей и, миновав халупу, шмыгнули за сарайчик.

— Куда вы, окаянные? — послышался грозный окрик тетки Марфы с колибердовского подворья. — Пора уже на работу, гудок давно прогудел…

Но хлопцы молча скрылись за сарайчиком, подняли люк старого погреба и торопливо достали оттуда две винтовки. Патроны к ним еще с вечера каждый насыпал прямо в карманы.

Заранее так и было условлено: которые красногвардейцы — хватай оружие и спеши к проходной, будем окружать всю территорию завода, чтобы тем самым предотвратить любой эксцесс, любую провокацию меньшевиков, а тем паче охраны из юнкеров и казаков–богдановцев. Ибо в момент забастовки больше всего нужно опасаться спровоцированного эксцесса.

Ведь забастовка готовилась незаурядная: всеобщая политическая забастовка всех предприятий города — в знак солидарности с пролетариями Петрограда и Москвы.

И шарманки, исполняя «Разлуку» — без «Катерины» и «Карнавала» — по околицам от Печерска до Подола и Шулявки, подавали сигнал тем красногвардейцам, которые проживали далеко и были лишены непосредственной связи со штабами. Так договорился главный штаб Красной гвардии с киевскими шарманщиками.

Данила с Харитоном — молодые арсенальские рабочие, а с недавних пор бойцы арсенальской дружины красногвардейцев — снова уже бежали на Московскую, а затем к воротам «Арсенала», и вдогонку им гудел гневный голос суровой Колибердихи:

— А зачем это вы, негодники, ружья похватали? Или и вам, соплякам, захотелось на ту проклятущую войну? Столько народу смерть нашли свою на тех распроклятых позициях, а вы еще и тут, в самом городе, будете кровь проливать? Погибели на вас, сорвиголов, нет, мать пресвятая богородица!..

— Ох и горлянка ж у твоей тещи, — запыхавшись от быстрого бега, огрызнулся Харитон. — Голову б мне сворачивали, я б себе такую тещу ни в жисть не взял! Ей бы — архимандритом на молебен, а то и генералом на парад!

Но в эту минуту Данила с разбегу стал как вкопанный: к громыхающему басу тещи Колибердихи вдруг присоединился тоненький девичий голосок:

— Данилка!.. Данько!.. Куда же ты?!.. А ну–ка, брось винтовку, живо!

Это кричала–молила Тося. На голос матери она выскочила из халупки Босняцких, где теперь — после смертельной ссоры между отцами, стариком Иваном Брылем и стариком Максимом Колибердой, — нашла приют молодая бездомная чета — Данила и Антонина Брыли.

— Ишь ты! Бабский мазунчик! — возмутился Харитон. — Юбкой тебя захлестнуло! Успеешь еще понежничать со своей молодайкой, когда пролетарскую революцию совершим!..

И они побежали дальше. На свое место на боевом пролетарском посту!

2

Собственно, с утра, после легкого сна в душистую ночь, Киев просыпался совершенно спокойно, хотя и не совсем обычно. Наступали будни, однако день предстоял отнюдь не будничный.

Сегодня в Москве, вдали от бурной революционной столицы — Петрограда, открывалось предшествующее Всероссийскому учредительному собранию Государственное совещание. Это совещание, созванное Временным правительством из депутатов еще царской Государственной думы, деятелей совета съездов промышленности и торговли, а также представителей генералитета армии, было провозглашено «Всенациональным собором», и на него возлагалась миссия определить судьбы России.

Потому–то киевский Исполнительный комитет совета объединенных общественных организаций — Викорого [1] — решил этот будничный день начать и закончить по праздничному: самодеятельные манифестации на улицах города — утром; фейерверк и прочие пиротехнические увеселения в саду Купеческого собрания — вечером. Тем более, что именно сегодня исполнялась третья годовщина со дня начала войны.

Ровно в семь часов утра, когда солнце едва лишь поднялось над Броварскими борами, по Крещатику промаршировал скудный оркестр воинских частей, дислоцированных в городе. Полтысячи медных инструментов попеременно исполняли «Марсельезу» и «Взвейтесь, соколы, орлами». Вслед за оркестром продефилировали четким триумфальным шагом, с штандартами во главе колонн, все шесть киевских школ прапорщиков военного времени и три довоенной славы военных училища: кавалерийское, артиллерийское и инженерное. Юнкера дружно спели «Скажи–ка, дядя, ведь недаром» и разошлись по местам постоя.

И по всем улицам вдруг забурлила жизнь нового, будничного, но вместе с тем и праздничного дня.

Дворники — в белых фартуках, отглаженных специально для такого случая, — уже закончили поливку тротуаров и со скрещенными на груди руками настороженно замерли у ворот. Швейцары у подъездов — в длиннополых синих ливреях с золотым шитьем — отперли парадные входы учреждений и, став у порога, величественно расчесывали свои роскошные библейские бороды.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.