Алекс

Оливер Лорен

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Алекс ( Оливер Лорен)

Лорен Оливер - Алекс

Позвольте мне рассказать вам кое-что о смерти: это не так страшно, как все говорят. Это просто возвращение к жизни, которое приносит боль.

Я был вновь ребенком из Род-Айленда, бегущим по Галерее прямо по направлению к океану. Галереей мы звали долгую крытую аллею, тянущуюся от бухты до самой старой площади, где все еще можно было обнаружить невзорвавшиеся бомбы, вмурованные в кирпичную кладку. Среди нас ходили слухи, что если наступишь на одну из них – взорвешься. Один мальчишка, Зэро, поспорил, что я не смогу этого сделать, и я наступил, лишь бы он отстал от меня. Ничего не произошло. И все же, я не стал бы такого повторять.

Никогда нельзя быть уверенным. В следующий раз все могло взлететь на воздух.

Галерея была переполнена кирпичными, вмонтированными в здание магазинами, которые, должно быть, сотни лет назад угождали вкусам любого туриста, отдыхающего, любой семьи. В витринах не было окон. Возможно, они были выбиты выстрелами, но ,скорее всего, просто разбиты после блицкрига, когда любой, кто выжил, занимался мародерством, чтобы добыть пропитание. Там были, по порядку: «Мороженое Лик эн Свирл», «Пицца от Бенджамина», галерея игровых автоматов, магазин подарков, «Футболки и многое другое», «Мороженое у Фрэнни». Машины, изготавливающие мороженое, растащили на металлолом, но печь в пиццерии Бенджамина все еще стояла – огромная, как автомобиль, и иногда мы просовывали головы внутрь нее, вдыхая и представляя себе запах свежей выпечки.

Еще там были две картинные галереи, и, забавная штука, но большинство картин все еще висело на стенах. Раму от картины не используешь в качестве лопаты, а холст в качестве одеяла; нет смысла красть произведения искусства, после блицкрига их некому продать, их не за что купить. Там были фотографии туристов из Прошлого, одетых в яркие футболки и сандалии на ремешках и поедающих вафельные рожки мороженого, густо усыпанного разноцветным наполнителем; там были картины, изображающие пляж в пору рассвета, в сумерках, ночью, в дождь и в снег. Я помню одну картину: широкую, чистую линию неба и океан, тянущийся до самого горизонта, и песок, усеянный ракушками, крабами, русалочьими кошельками и обрывками водорослей. Парень и девушка стоят в четырех футах друг от друга, но не смотрят друг на друга и не узнают друг друга; просто стоят и смотрят на воду.

Мне всегда нравилась эта картина. Мне нравилось думать, что они хранят какой-то секрет.

Поэтому когда я умер и превратился в того ребенка, я снова вернулся туда, к Галерее – ко всему, что было до Портленда и перехода на север, всему, что было до нее. Все магазинчики были отремонтированы, и сотни людей стояли, прижав ладони к оконным стеклам витрин, наблюдая за тем, как я бегу. Они все что-то кричали мне, но я не мог их слышать. Стекло было слишком толстым. Все, что я мог видеть – это призрачный туман их дыхания на стекле, и ладони – широкие и бледные, как у мертвецов.

Чем дольше я бежал, тем более далеким казался мне океан, и тем меньшим становился я сам, до тех пор, пока не стал размером с пылинку. До тех пор, пока я не стал размером с мысль. Я знал, что все будет в порядке, как только я достигну океана, но аллея все продолжала расти: огромная, полная теней и людей, продолжающих тихо звать меня из-за оконных витрин.

Вдруг пришла волна и, толкнув меня в спину, швырнула к каменной стене, и я снова стал большим. Мое тело взорвалось извне, словно я умер, наступил на ту бомбу, и рассыпался на десять тысяч осколков.

Все горело. Даже мои глаза, когда я пытался их открыть.

- Поверить не могу, – были первые слова, которые я услышал. – Должно быть, наверху кто-то приглядывает за ним.

Затем чьи-то еще: - Никто не приглядывает за этим ничтожеством.

Я снова был жив.

* * * *

Однажды, когда мне было двенадцать, я спалил один дом дотла.

Там никто не жил. Вот почему я выбрал именно его. Это была обычная полуразвалившаяся белая ферма, окруженная десятками угловатых огрузлых построек и амбаров, как оленьи экскременты, сваленные в кучу у подножья большого холма. Я не знал, что случилось с семьей, которая жила здесь, но мне нравилось представлять, что они собрались и ушли в Дебри, беспрепятственно достигнув границ еще до того момента, как новые правила ворвались в жизнь, до того момента, как людей стали бросать за решетку за несогласие.

Домик стоял совсем близко к границам, всего в пятидесяти футах от ограды. Вот почему я выбрал именно его.

Я начинал с мелких вещей – спичечных коробков, бумажек; затем были кипы листов, аккуратно сложенные в мусорный ящик; затем маленький запертый на замок деревянный сарай на Роузмонт Авеню. Сидя на скамье в Презампскот парке, я смотрел, как пожарные тушат его, слышал, как ревут сирены, все громче и громче. Я смотрел, как вокруг собираются соседи, до тех пор, пока их не стало так много, что они закрыли мне весь обзор. Я попробовал встать. Но не смог. Мои ноги онемели. Окоченели, превратились в камень. Поэтому я продолжал сидеть, сидеть до тех пор, пока толпа не поредела, и я смог увидеть, что от сарая не осталось ничего, кроме груды обуглившихся деревяшек, металла и расплавившегося пластика: кучки игрушек, сплавившихся в одно целое.

Все произошло из-за маленькой искры. Из-за маленького щелчка зажигалки в моей руке.

Я не смог остановиться.

Следующим был дом. Это произошло летом, в шесть часов вечера. Я решил, что если кто-нибудь вдруг учуял бы запах дыма, он мог бы подумать, что кто-то делает барбекю, и в этом случае у меня была бы уйма времени, чтобы убраться оттуда. Я взял тряпки, пропитанные керосином, и зажигалку, которую когда-то стащил со стола в кабинете директора моей школы: желтого цвета, со смайликами.

Я сразу же понял, что это было ошибкой. Дом занялся в считанные секунды. Пламя просто…поглотило его. Дым закрыл солнце, и воздух стал плавиться от жара. Запах стоял ужасный. Должно быть, в доме были дохлые животные, мыши и еноты. Я даже не подумал проверить.

Но хуже всего был шум. Он был громче, гораздо громче, чем я ожидал. Я слышал, как древесина трескается, раскалывается на части, слышал, как каждая щепка трещит и лопается, превращаясь в пепел. Будто дом заходился от крика. Но странное дело – когда крыша рухнула, она рухнула беззвучно. Или я уже просто был не в состоянии слышать; мои легкие были полны дыма, и моя голова раскалывалась, и я бежал так быстро, как только мог. Я вызвал пожарных, позвонив из старой телефонной будки и изменив голос. Я не стал дожидаться их приезда.

Им удалось спасти амбар, по крайней мере. Я обнаружил это потом. Даже ходил туда на пару вечеринок, годы спустя, в те ночи, когда больше не мог выносить всего этого: притворства, секретов, сидения без дела и ожидания новых указаний.

Однажды я даже увидел ее там.

Но каждый раз, возвращаясь мыслями к тому времени, я не мог не вспоминать огонь – и то, как он быстро покрывал небо; звук дома, звук чего-то, превращающегося в ничто.

Вот на что было похоже мое пробуждение в Крипте. Больше не мертвец. Но без нее.

Словно сгорающий заживо.

Мне нечего рассказать о месяцах пребывания там. Попробуйте себе представить, затем вообразите кое-что похуже, и, наконец, бросьте эту затею, потому что вы не сможете понять.

Вы думаете, что хотите узнать, но на самом деле это не так.

Никто не думал, что я выживу, поэтому для охранников это было чем-то вроде игры: посмотреть, сколько еще я протяну. Один парень, Роман, был хуже всех. Настоящий урод – полные губы, глаза стеклянные, как у мороженой рыбы из магазина – и злой как черт. Ему нравилось тушить сигареты о мой язык. Резать лезвиями внутреннюю сторону моих век. Каждый раз, моргая, я ощущал такую боль, словно мои глаза взрывались. Я лежал ночами без сна, представляя, как мои руки сжимаются вокруг его горла, как я медленно его убиваю.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.