Путешествия с Геродотом

Капущинский Рышард

Жанр: Современная проза  Проза    2008 год   Автор: Капущинский Рышард   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Возвращение Геродота

Предисловие

Ежи Аксер

<…>Меня пригласили высказаться на эту тему наверняка потому, что по образованию я классический филолог и, видимо, полагая, что у меня самые тесные связи с Геродотом. Ничего нет более далекого от действительности. Геродот всегда был мне в высшей степени безразличен и оставался бы таким, если бы не Рышард Капущинский…

Чтение «Путешествий с Геродотом», в которых Капущинский создает своеобразный коллаж из собственных путешествий по свету и из Геродотовых паломничеств, из собственного неутомимого слушания и из его подслушивания мира, позволило мне увидеть другого Геродота.

Большой, любознательный ребенок, познающий мир, ведомый необоримым желанием пересечь каждую границу. Он постоянно задает новые и новые вопросы и не перестает удивляться, не теряет этого дара, который есть только у детей и у художников. Он не судит, дабы не быть судимым, хотя истории, которые он слышит, бывают страшными, а миры, которые он видит, истекают кровью и пульсируют страданиями. Он не судит также потому, что верит в способность читателя составить собственное мнение. Когда я читаю Капущинского, то думаю о них обоих одновременно: об авторе и о его проводнике, и перестаю предъявлять Геродоту претензии, что вместо детальной критики источников и диагноза современной политической игры он создал чудесную волшебную сказку. Сегодняшние историки находят в ней прекрасный материал для антропологической и этнографической интерпретации, реконструкции ушедших в прошлое сообществ, размышления над человеческим родом. Идея… зафиксировать то, что давно умершие говорили о себе и о других, о своей вере и надеждах, о своих страхах и о своей судьбе, получает в наше время новые бесценные стимулы<…>

В силу профессиональных интересов я знал, что вот уже более десяти лет с чтением Геродота дело обстоит по-другому, чем во времена моей молодости, что сейчас научные интересы формируются так, что Геродот уже второй раз в новое время переживает ренессанс. Чтением актуальным и интересным его впервые сделали прибытие Колумба к берегам Нового Света и эпоха великих географических открытий, погнавшая европейцев из старого света и заставившая их вступить в жесткую конфронтацию с другими культурами.

На стыке II и III тысячелетий от Рождества Христова Геродот возвращается снова. Мультикультурность глобального мира, интерес к множеству доступных для персонального выбора вариантов самоопределения лишает каждого из нас безопасного убежища, гонит из Галикарнаса или из Пинска и велит присматриваться к окружающим, с беспокойством и надеждой искать ответы на главные вопросы.

Наверняка эта книга имеет шанс стать польским аналогом «Английского пациента» Майкла Ондатже… Но англичане всегда, по крайней мере со времен Гамлета, носили с собой или возили какое-нибудь классическое чтиво. Например, Черчилль во время экспедиции против махдистов изучал Ксенофонта. А наш юноша, покинувший свою малую родину, из которой по сети малых и великих рек можно добраться до четырех океанов, впервые пересекая границу Пэнээрландии по пути в Индию, о которой еще ничего не знал, взял с собой в дорогу толстый желтый том, на котором золотыми буквами было написано: Геродот. История. И таким образом внес в польскую писательскую традицию новый тон и расширил наше понимание «границы».

Эту книгу можно рекомендовать еще и по другой причине. Я разделяю опасения автора, что нам грозит временной провинциализм. Ту самую формулу, которую, цитируя Т. С. Эллиота, приводит Капущинский, я с молодости повторяю как заклятие себе и своим ученикам: помните, что мир принадлежит не только живым, он принадлежит главным образом мертвым. Чтение «Путешествий с Геродотом» хорошо лечит от временного провинциализма. Я всегда знал, что наш автор — мастер описания мира таким, каков он есть, но не знал, что он способен так умело плыть по реке времени вверх по течению, к ее истокам.

Рассказчик «Путешествий с Геродотом» сумел закончить повествование в самом подходящем месте в самый подходящий момент. Мы расстаемся с ним в Галикарнасе, родном городе Геродота, когда автор рассказывает, что видит под волнами залива: «…есть там затонувшие острова, на тех островах — затонувшие города и деревушки, порты и пристани, храмы и святилища, алтари и статуи. Есть затонувшие корабли и множество рыбацких лодок. Купеческие парусники и поджидающие их пиратские суда. На дне лежат финикийские галеры, а под Саламином — великий персидский флот — гордость Ксеркса. Бесчисленные табуны коней, стада коз и отары овец. Леса и пахотные поля. Виноградники и оливковые рощи. Мир, который знал Геродот».

Каждый, в ком сохранилась детская способность удивляться и восхищаться, не может не получить удовольствия от такого соединения репортажа и мечты о Затонувшем Городе. Каждый грек классической эпохи похвалил бы такую поэтику и такую умеренность в декларировании авторских позиций.

Ежи Аксер

Вижу, что случилось со мной то же, что происходит со слежавшимися от длительного неупотребления свитками: надо разворачивать память, время от времени перетрясая все то, что там есть.

Сенека

Всякое воспоминание о дне вчерашнем есть день сегодняшний.

Новалис

Все мы друг для друга пилигримы, разными путями стремящиеся на всеобщую встречу.

Антуан де Сент-Экзюпери

Пересечь границу

Прежде чем Геродот отправится в свое очередное путешествие, пробираясь скалистыми тропками, плывя на корабле по морю, скача на коне по бездорожью Азии, прежде чем доберется до недоверчивых скифов, откроет чудеса Вавилона и исследует тайны Нила, прежде чем узнает сотню других мест и увидит тысячу уму непостижимых вещей, он на мгновение появится в лекциях о древней Греции, которые профессор Бежунская-Маловист читала два раза в неделю в Варшавском университете для первокурсников исторического факультета.

Появится и тут же исчезнет.

Исчезнет моментально и так основательно, что теперь, когда через многие годы я пересматриваю конспекты тех лекций, не могу отыскать в них его имени. Есть Эсхил и Перикл, Сафо и Сократ, Гераклит и Платон, Геродота же — нет. А ведь мы конспектировали подробно, конспекты были нашим единственным источником знаний: всего пять лет, как закончилась война, город лежал в руинах, библиотеки пожрал огонь, и учебников у нас не было, книг не хватало.

У профессора спокойный, тихий, ровный голос. Ее темные внимательные глаза смотрят на нас через толстые стекла очков с явным любопытством. Она сидит за высокой кафедрой, а перед ней — сотни молодых людей, большая часть которых не имеет понятия, что Солон — великий человек, не знает, почему впала в отчаяние Антигона, не может объяснить, каким образом у Саламина Фемистокл заманил персов в ловушку.

Честно говоря, мы не очень-то знали, где расположена Греция, и что у страны с этим названием такое сказочное прошлое, такая исключительная история, что ее преподают в университете. Мы были детьми войны; в военные годы гимназии закрылись, в крупных городах порой организовывали подпольные курсы, но большинство в нашей аудитории составляли юноши и девушки из далеких деревень и маленьких городков, недоучившиеся в свое время, недочитавшие. Шел 1951 год, и в институты принимали без экзаменов, потому что главным критерием для приемных комиссий считалось происхождение: дети рабочих и крестьян имели самые высокие шансы на зачисление.

Скамьи были длинные, на несколько человек. И хоть сидели мы впритирку, мест все равно не хватало. Моим соседом слева был Z. — сумрачный молчун из деревни под Радомском, в которой, как он рассказывал, крестьяне держали в домах вместо лекарства кусок сухой колбасы и давали его пососать младенцу, когда тот заболеет. «Думаешь, помогает?» — спросил я недоверчиво. «Наверняка», — убежденно ответил он и снова погрузился в молчание. Справа от меня сидел худой, с узким носатым лицом W. Когда менялась погода, он постанывал, потому что, как он мне однажды объяснил, у него саднило колено от пули, полученной в лесной перестрелке. Но кто с кем перестреливался, кто его подстрелил, так и не рассказал. Учились среди нас и несколько человек из более благополучных семей. Эти одевались чисто, одежда добротная, а у девчат — туфельки на высоком каблуке. Но то были редкие исключения и сразу бросались в глаза. Преобладала же бедная сермяжная провинция: помятые шинели демобилизованных, штопаные свитера, ситцевые платьица.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.