Контора Кука

Мильштейн Александр

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Контора Кука (Мильштейн Александр)OSTальгический вестерн

Собеседование

Паше Шестопалову приснилось, что он бродил по зоопарку и на одной из клеток разглядел табличку с собственными ФИО.

Ниже более мелкими буквами и той же красной краской были написаны прочие данные, как то: вид, отряд, ареал обитания, на Земле осталось, размножается в неволе…

Или не размножается; понятно, что подробности текста, так же как и само животное, Паша по пробуждении помнил смутно.

Судя по всему, зоопарк был зоопарком в его родном N-городке на Волге, а зверь был не очень большой и покрытый длинной чёрной шерстью или иглами.

«Да, это мог быть и дикобраз, и черно-бурый песец… И что? Что означает этот сон?» — думал Паша, стоя в душе.

Он вытерся отведенным ему полотенцем и пошёл в гостевую комнату, где, прежде чем начать одеваться, осмотрел чужую одежду, лежавшую на кресле, с таким тревожным видом, как будто за ночь что-то из неё могли, передумав, забрать обратно.

На самом деле предмет его тревоги был один, и Паша обеспокоился, не увидев его в первый момент, не столько из-за того, что он мог исчезнуть, сколько — развязаться.

Ну как-то там самораспуститься… вот это была бы беда, потому что завязать узел самостоятельно Паша бы не смог. И помочь было бы некому: Ширины ушли на работу.

Опасение оказалось напрасным: повязанный как будто на шее самой пустоты, галстук нашёлся под полой пиджака, и это ещё раз напомнило Паше что-то давнее и весьма странное, но он решил, что не время для реминисценций, как-нибудь в другой раз, если уж не рассказал это вчера… Он не жалел теперь, что его прервали, — рассказ наверняка вышел бы слишком длинным, Ширины потом бы смеялись, как это бывало уже в двух-трёх подобных случаях, повторяя: «Несло-несло нашего Остапа»…

И вообще-то Паше не свойственно было толкать этакие телеги перед большим скоплением народа, совсем наоборот… у него был типичный «сценический синдром», но тут, очевидно, он таким образом подсознательно, что ли, пытался заговорить более серьёзное волнение.

Но его прервали на полуслове, и всё это как-то потом забылось.

Да, накануне собеседования в квартире Шириных было шумно — настоящий балаган там был… Пашу одевали всем миром по нитке: пиджаки принесли одни друзья Шириных, брюки — другие…

Сам Ширин был раза в два толще, чем Паша, и при всём желании не мог бы поделиться вещами — разве что галстуком…

Рубашки и туфли были принесены в каком-то уже комическом количестве.

Кто-то принёс даже запонки, вероятно, такой же толстяк, как и Ширин, — ну чтоб не с пустыми руками… Ясно, что это у них стало как бы поводом для «парти». Хотя… если бы Ширины и не кинули клич, а просто позвали всю компанию на огонёк, без всякого повода, явка вряд ли была бы меньшей… Но так интереснее, что ли, а Паше ведь в самом деле надо было идти на интервью в чём-то приличном.

Жена Ширина Лиля и соседка Вера в четыре руки повязали на нём малиновый галстук в серебристую крапинку, после чего кто-то из гостей затянул: «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры…»

— Последний раз я надевал эту штуку на выпускной… — начал было Паша, когда пение смолкло, и в свою очередь замолчал, потому что ему приказано было повернуться кругом.

Он думал, что сказал очень тихо, почти про себя, и никто не услышал… Но его всё-таки спросили:

— Выпускной — вечер?

— Нет, — охотно стал объяснять Паша, стоя ко всем спиной, — на вечере я был уже без галстука — свобода… А вот во время выпускного экзамена… по литературе… он был на мне… это я точно помню… потому что только благодаря ему… я и написал выпускное сочинение…

— Повернись! — сказала Лиля Ширина. — Нет, полностью… вот так… ну и какая же связь между литературой и хальзтухом ?

— Самая прямая, — сказал Паша и хотел продолжить, но в этот момент Вера приказала ему повернуться, и тема как-то забылась сама собою, перебитая более актуальными: наряжавшим Пашу женщинам надо было много чего уточнять при этих примерках, и они меняли ему пиджаки, брюки, то и дело требуя, чтобы он поднял руки, опустил руки, раздвинул локти в стороны…

После чего Пашу попросили сесть на специально поставленный в центре комнаты стул, чтобы понять, «как ведут себя брюки», хватает ли длины носков, не оголяются ли голени и т. д.

Всё это было непривычно, как-то неудобно, иногда даже щекотно, но ничего, он терпел, не такой уж он был кисейной барышней… При этом вспоминал он, скорее, ёлку, которую наряжали в детстве «в несколько рук», если праздновали Новый год в гостях, с другими детьми, — вот этой самой ёлкой он себя теперь, кажется, почувствовал, чтобы потом, уже во сне, — дикобразом или кем там он был — во сне, ну да…

«Ни пуха ни пера!» — говорили ему его благодетели, прощаясь, и Паша всех посылал к чёрту, включая и тех, кто желал ему «перелома ноги и боли в горле», предварительно объясняя, что это немецкий аналог «ни пуха ни пера», но на вопрос, куда в ответ немцы посылают, ответить толком никто из них не мог, вот Паша и посылал их туда же.

«Или даже „кость в горле“?» — пробовал он вспомнить, немного ослабляя узел, а потом снова затягивая и требовательно оглядывая себя в зеркале.

«Грюс гот. Их бин Пафел Шестопалофф», — сказал он, протягивая своему отражению руку, и вспомнил ещё одно пополнение своего словарного запаса: немцы, по словам Шириных, называют собеседование Vorstellungsgespr"ach — «представительской беседой».

«То есть „воображаемой“, — шутили Ширины, — потому что „форштеллунг“ [1] — это и в смысле „воображения“…»

И ещё… Сам не зная чего вдруг, Паша вспомнил это «ещё что-то»… стоя перед зеркалом… а вот — то самое… что недавно назвал про себя «категорическим императивом», даже не зная, насколько при этом «как в воду глядит», да и не помня толком, что в точности подразумевал под этими словами Кант [2] .

— Паша, я понял, что тебе нужно сделать, — сказал Ширин примерно две недели тому назад. — Тебе надо трахнуть Веру.

— Как это?

— Так. Соседку мою, Веру Комаровскую.

— Лев, ты шутишь?

— Если ты хочешь, чтобы она устроила тебя в свою фирму. Она это уже делала для одного юноши, он продержался там почти год — пока вдруг не сорвался и не улетел.

— В каком смысле?

— Да так, — Лев помахал «крылышками», — всё вдруг бросил и уехал обратно, вспомнил какую-то зазнобу… В фирме это не очень понравилось… Но главное — прецедент был. Ну что ты так на меня смотришь? Всем известно, что Вера любит молоденьких. У каждого свои слабости.

— Но я… Я не могу так, — сказал Паша.

— Na komm, [3] — сказал Лев, махая рукой теперь уже назад — через плечо… После чего обернулся и увидел, что жена вошла в гостиную.

— Лиль, оставь нас, — сказал он, — у нас тут мужской разговор.

Паша был уверен, что Лиля ему сейчас за такие слова выдаст по полной программе, он даже автоматически втянул голову — как всегда, когда между Шириными разражалась буря…

Но тут почему-то всё произошло иначе, Лиля сказала:

— Всё-всё, меня уже нет, — и так быстро покинула комнату, что Паша понял: они это обсуждали между собой.

Очевидно было, что его пребывание в доме Шириных затянулось.

Костью в горле он себя пока что не чувствовал, но… Может быть, он просто был недостаточно чувствительным, когда ставил себя на чьё-то место?

Но он и так понимал: затянулось.

Ширин не мигая смотрел Паше в глаза (в голове его при этом проносились достаточно банальные мысли: «Вот этот мальчик — это ведь я сам, Лев, только что двадцатилетней давности…»).

— Но я же не…

— Не?..

— Не плейбой, — сказал Паша, и Лев расхохотался:

— Это как? Умри, но не отдавай поцелуя без любви… Ну тогда как знаешь, братец. Но я советую всё же подумать. Тем более что Вера — женщина не только с большим аппетитом, но пока что и сама вполне аппетитная, — Лев поднял указательный палец, как будто рассказал очередной свой анекдот — про «О!».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.