Вертикальная песня, исполненная падающими на дерево

Кокошко Юлия Михайловна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Вертикальная песня, исполненная падающими на дерево (Кокошко Юлия)

Рисунки Натальи Ермолаевой

Старики собирались в стаи и улетали. И превращались в тех птиц, в каких хотели.

Например, одна старуха, Марья Романовна, пожелала превратиться в Орлана Белоплечего, и не затем, чтоб носить декольте, а затем, что синицей быть не монументально, а трясогузкой вульгарно, да ни синице, ни трясогузке не поднять в воздух письменный стол с двумя тумбами, с позолоченными ручками, и приклеенную к столу шкатулку, сшитую из праздничных открыток, а кроме того, ей наскучила фамилия Блинова, но очень влекла фамилия Орлан. И она стала Марья Романовна Орлан, а ее двоюродный зять, что недавно привез на себе комиссионное пианино, одолжил ей бурлаковские лямки. Конечно, американские грифы больше, но ведь Марья Романовна была патриотка, и к тому же слышала, что грифы не могут таскать в лапах добычу, а орланы — да, вдруг лямки порвутся? А другая старуха, Нина Петровна, она крутилась юлой на трех работах: драила палубы библиотеки и гастронома и сторожила ясли, и прогуливала, и обижалась, если ей пеняли — где же сострадание к человеку, что юлит без выходных и живет одними прогулами? — эта Нина Петровна сказала: только Соловьем! — и дебаты отменяются, а дебатируйте хоть международной ассамблеей, она уже давно — Соловей.

И никто не хотел становиться Кукушкой, всех смущала репутация, и тогда Ангелина Семеновна, легкомысленная дамочка в фиолетовом перманенте, обожавшая ввернуть неприличный анекдот порядочным людям и имевшая на старость двух любовников, сдачу с молодости, а любовники в полет не собирались, или собирались, но в другой, эта Ангелина Семеновна расщедрилась:

— Я буду Кукушкой, меня такой псевдоним не скомпрометирует. Меня вообще трудно скомпрометировать, обычно этим занимаюсь я. Правда, я метила в Солнечные Цапли, но раз никто не хочет, а надо, я согласна! Я буду кукушкой-личинкоедкой, — говорила она. — Они кладут яйца в общее гнездо и насиживают кукушьим коллективом. Я тоже всю жизнь, как дура, насиживала чужих детей! — и она превратилась в Кукушку. — Кстати, о птичках… — и, превращаясь, она попутно рассказала возмутительный анекдот.

И пришел рыжий подрыватель спокойствия, профессор Валерий Феоктистович, он заведовал кафедрой физической химии и где-то случайно облучился. И из него выудили одно легкое, но он все равно курил, хотя внутри у него хрипело, свистело и тренькало, и он еще любил институток и по части выпить также был профессор, стихийный хрипящий свистун с оранжевой сединой. Он и в больнице прикладывался до последнего и умер сильно навеселе. И он решил стать Рыжим Петухом. Но ему сказали:

— Не надо! Во-первых, вы уже умерли. А во-вторых, петухи не летают.

А он ответил:

— Во-первых, и что из того, что умер, эка важность! А во-вторых, — петухи-то не летают?! Не надо мыслить банально. Жизнь не соответствует вашим банальным представлениям о ней.

И он превратился в Рыжего Петуха, раздольно взмахнул крыльями и для начала поднялся в тропосферу.

А еще одна, Елена Григорьевна, торжественная старуха с провисшими флагом без ветра чертами, и у нее были неподвижные, презирающие мир желтые глаза, она сказала, что ей не к лицу быть птицей, а она с удовольствием превратилась бы в четвероногого друга, чтобы что-нибудь сторожить, а когда ее спросили, что она хочет сторожить, она сказала:

— Что-нибудь. Неважно что. А важно, чтобы не лапали!

Но ей ответили, что собакой нельзя, а летающий ящер — анахронизм, и тогда она стала Зеленым Кардиналом.

И собралось много-много птиц, тьма-тьмущая стая: и белый аист, и ласточка с фрачным хвостом, и зимородок, и канарейка, и кулики, и дятел, и черный дрозд, и косматая цапля, и иволга, и лебедь, и сойка…

И уже когда они улетали, по бульвару шла мрачная молодая личность в подпалинах и несла том стихов под мышкой. У нее были растрепанные волосы и длинный нос с металлическими очками, такие носы и очки продаются отдельно в «Детском мире». Увидев улетающую стаю, она вдруг махнула рукой и крикнула:

— Стойте, возьмите меня с собой! И я с вами!

Но ей ответствовали:

— У нас возрастной ценз. Мы молодых не берем.

А она расхохоталась и сказала:

— Мой муж считает, что я старая. И я не собираюсь быть серебристой чайкой, а превращусь в Ворону Обыкновенную.

А Марья Романовна закричала:

— Я ее знаю, у нее муж гулящий. Кстати, я его видела на Страстном с белокурой блондинкой, а блондиночка, — полный адидас! Пусть летит, куда ей деваться? Заодно поможет мне тащить шкатулку из открыток, там адреса моих знакомых. Знакомого протезиста и знакомой, снимающей кардиограмму.

И они полетели.

И они улетали из города, а город улетал из них. Он оставался на земле, а в городе оставались события, что с ними случались, ведь в небе не случаются земные события.

И они уносили из города воспоминания, что распутывались в сверкающие серебряные нити, наверное, сродни Ариадниной, и можно найти по ним дорогу назад, а то и нельзя, поди поручись-ка нынче за качество…

И каждый знал, куда они летят. Одни знали: на выходные, а другие — что в Ниццу, а третьи знали — не навсегда…

— Ну, не знаю, как лично они, а лично у меня одно крыло здесь, другое там, — говорила птица Гарпия. — У меня дома мясо размораживается.

А Рыжий Петух летел и покуривал сигарету «Кэмел», и отхаркивался вместо припева. А рядом летели Кукушка и Ворона, и летели кудрявый пеликан, и желтоголовый королек, а Орлан Белоплечий с натугой тащил на грузчицких лямках стол, и летел Зеленый Кардинал с приклеенными зрачками, и позвякивал связкой ключей и думал: «Шифоньер я заперла… холодильник заперла… кастрюлю со щами… кастрюлю??». И чтобы опробрвать дар птичьей речи, Кардинал вытанцовывал языком: «Кр-р-рохобор-ры!» И усложненные фигуры: «Сотр-р-ру в пор-ро-шок!» И летело много-много других птиц.

И они летели в синей пустыне, но сначала им казалось, что кругом кипит жизнь. И может, это были миражи, а может, и в самом деле кипела. Например, одной старухе Ольге Ивановне, обратившейся в Бородатую Неясыть, все мнился ремонт. Она некогда преподавала в педагогическом, но ее отцепили за ослепительно-непедагогический роман с персонажем, любить которого нельзя. Так всегда бывает: этого недымящего-вовремя-вносящего — пожалуйста, а того — «Ах» — нельзя, потому что его уже однажды полюбили, и неважно, исполинской любовью или колибри, а одну человеко-единицу полагается любить ОДНОЙ человеко-единице, чтоб не нарушать писчебумажный баланс. И неважно, если та любовь уже истекла, важно — любовь в законе! Кто это там не чтит?.. А потом ее пожалело Суворовское училище, и у нее появилась маршевая походка с огоньком и офицерский разворот плеч, и офицерский блеск в глазах. И она прохаживалась по квартире, заложив руки в бриджи, а на стенах висели портреты ее дочерей с голыми плечами, на которых спал, свернувшись клубком, натуральный мех, а глаза дочерей обольстительно и коварно сверкали. И ей казалось — в дверь входят суворовцы в летних белых куртках и несут белила, олифу, краски, а сквозь их уши летает летний ветер, и они, слепив в пирамиду стол с табуреткой, зашпаклевывают в потолке воронку от пробки шампанского, которое приносил непедагогичный персонаж. И косятся на портреты, и у них захватывает дух, а с ее лица стекают черные ресницы и румяные щеки, лицо дало течь, и она сообщает суворовцам, что не переносит запаха краски. И вспоминает на одном высотном доме надпись в три этажа: «Краски и лаки высшего качества из ГДР», а персонаж читал надпись так: КРАСКИ И ЛАСКИ ВЫСШЕГО КАЧЕСТВА, ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ…, и она смеется и заявляет суворовцам:

— Эту мою дочь зовут Нелечка, а эту Любовь… — и поет на мотив из оперы «Кармен»: — Любовь — дитя, дитя свободы, законов всех она сильней…

А венценосный Журавль в золотом венце набекрень летит и строчит на лету в блокнот. А его спрашивают: что это ты, красавец, ягодка, нащелкиваешь пером из правого крыла?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.