Скоро будет весна

Карапетян Андрей Петрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Скоро будет весна (Карапетян Андрей)

По вечерам, когда отец и Хромой приходили с работы и карга Стружиха насупленно раскладывала металлический стол и тащила еду из кухоньки, когда они, отец и Хромой, по очереди мылись у жестяного крана и переговаривались кратко, — так вот, по вечерам мальцы забирались наверх, к себе, на обширную верхнюю полку и поглядывали из темноты, прислушивались к разговорам. Там, наверху, было теплее, там было два змеевика, на которых облупилась краска, к ним можно было прижаться спиной или погреть руки. Там, наверху, давно уже находились дутые чугунные блямбы-игрушки и книги, и телевизор, и железные куклы; они были сложены и спрятаны по углам и щелям у зазубренных, сваренных из стального листа стен. Стены пахли ржавчиной и шлаком, на полке было тепло и привычно, но мальцы лезли на свет, свешивались с полки и прислушивались. Только самый из четверых младший, щекастый Кубыраш, ползал и кувыркался по одеялам или щелкал телевизором, выбирая сказку, он был глупый и веселый, ему было все на свете интересно.

Отец в последнее время приходил повеселевший. Он быстро расправлялся со своей порцией супа, вытирал руки о штаны и направлялся к щиткам, и оттуда говорил, улыбаясь, что скоро будет весна, что снаружи перестало крутить, и Хромой кивал косматой своей головой и сипел:

— Дьявол тут поймет, что будет скоро, а чего вообще не будет!

А отец говорил ему на то, оборотившись, что синее солнце уже выходило два раза и снаружи бывали уже сильные морозы, а такое вроде бы к весне. Но Хромой молчал, отец хмыкал неопределенно и, мигнув мальцам, подносил к глазам панельку, высматривал ее и долго щупал закраины и выводы. Мальцы сопели и шмыгали носами, и ждали, что скажет Хромой, только самый малый, Кубыраш, таращился в махонький экран дитячьей трансляции — ему еще было в новость все.

Мальцы знали, что там, снаружи, крутило и рвало, било градом и секло ледяной крошеной мразью, там ревело море и ползли к берегам водяные мутные смерчи, а к скалам, обливаемые ледяным штормом, прилипли личинки драконов — огромные, безголовые, издающие стоны и скрипы и с невероятной силой вонзающие свои крючья в камень, переползая медленно из расщелины в расщелину. Знали мальцы, что иногда разрывало тучи и горой стояло над завьюженным морем черное солнце, тусклое и призрачное, в вихрях и багровых трещинах. И знали еще, что только в низких и очень тяжелых броневиках можно было выезжать из пещер железного города, чтобы кое-как сменить разбитые антенны и воздухосборники. А возвращались не всегда — каменные черепахи прошибали броню своими клювами, ежели встречались на пути, да и в расщелину могло стянуть смерчем по ледяной корке. Хромой вот, правда, вернулся, да лежал в госпитале после, и нога у него теперь кривая и мертвая.

Но отец говорил, что скоро будет весна, что снаружи перестало крутить и выходило пару раз уже синее солнце. Во всяком случае дед, когда был жив еще, рассказывал, что та, прошлая, весна начиналась в точности так, что появлялось маленькое тусклое солнце — синий карлик — и вместе с громадным черным долго и неподвижно излучало в чистом лиловом небе планеты, затмевая мелкие звезды вокруг, и стояли страшные морозы, и выходить наружу в принципе можно было, но приходилось быстренько убираться восвояси, потому что замерзали ранцевые батареи, ломалась теплоупрочняющая сетка костюмов и дышать было совершенно невозможно. Но было тихо, пропадали личинки драконов — примерзали к скалам, видимо; и каменные черепахи исчезали тоже; и тусклый свет синего солнца вместе с красноватыми сполохами черного окрашивал скалы сумрачно и страшно; и стояла тишина над замерзшим морем.

Так дед рассказывал.

Из четверых мальцов только младший, Кубыраш, да старшая, Тень, верили сразу же всему, что говорилось. Но Кубыраш был весел и глуп, а старшая, молчаливая и бесплотная, слушала неподвижно и пугливо, — любила она прятаться в это время в темноту и слушала оттуда взрослых, и верила всему, что ни говорили.

Однако говорили разное, и Тень мучилась.

Одни говорили, что еще пару раз прорвутся в железный город личинки драконов и все — кранты, людям не выжить. Жрать будет нечего, света не будет. И Тень выпрямлялась в ужасе и до слез жалела мальцов.

А другие, махнув рукой, хмыкали — лапша, говорили, и не такое переживали. Помните, говорили, поползли однажды из нижних галерей ледяные черви — в туннелях только гнутое железо оставалось… А когда василиски завелись в дальних штольнях и чуть не отравили всех парами хлора?.. Ну — и чего? А вот они, мы, — целехонькие, управились, — говорили и махали рукой. И Тень улыбалась виновато, но это все тоже было невесело.

Долговязый учитель рассказывал, что прошлой весной вся живность планетная имела очень миролюбивый и симпатичный вид. Планета была безопасна весной, некому было валить ворота и прорываться в пещеры, — а Тень знала, что это такое, да и мальцы знали. Слушая долговязого учителя, она задумывалась и отвлекалась, а учитель рассказывал историю железного города, заводясь и свирепея:

— В железном городе могут жить только железные люди! — и потрясал пальцем поверху. — Только самые сильные и упрямые, только самые угрюмые выживали! — орал он несчастным голосом и, бешено вытянув на себя медлительную дверь, выбегал, а в группе долго стояла тишина, потому что долговязого учителя боялись — он запросто мог ожечь линейкой, разойдясь.

Но дед говорил, что прошлая весна начиналась с морозов. Что пропадали животные и переставало крутить, и по туннелям намерзали бороды сосулек.

Так дед говорил — старшая, Тень, сама это слышала и запомнила крепко, хотя и была тогда еще незапамятно мала.

Но Хромой не верил ничему на этой планете. Он говорил, что если четыре солнца пишут чертовы кренделя вокруг одной поганой планетки, то добра не жди, а когда будет эта весна, и вовсе некому неведомо, а может, и не будет ее вовсе, может, она была-то всего раз, когда сошлись в небе три солнца: синее, желтое и красное, а черное упороло как раз подальше. «Да кто ж теперь скажет, — говорил он и сплевывал, — повторится это или нет! Да тут один дьявол разберет всю эту поганую механику!» И Хромой опять сплевывал и сморкался в сторону, и опять брал в страшные свои руки блочок паутинных схемок, скрючивался над ним и выворачивал губу в задумчивости.

Мальцы шевелились, высматривали из темноты отца, а тот молчал, мудрил с панельками и гудел под нос что-то задумчивое. Штевенек жался к сестре — старшая все-таки, да и мерз по худобе своей, а Штырь хмуро пихал его в бок и, состроив гадкую рожу, отворачивался к своим железным куклам. Один Кубыраш что-то бормотал тихонько и, морща нос, улыбался сказкам на маленьком экране — ему пока что было в новость все.

— Ну-у! — говорил отец, отрываясь от панели. — Тут и живности бы никакой не было, что ты… Тут все повторяется, повторяется!

И говорил снова:

— Нет, пора, пора весне быть, пора-а!

— Оно ведь, конечно… — кивал Хромой и чесал висок индикатором. — Это, что и говорить… — и поднимал, в виде разминки, сатанинские свои брови. — Девчонке-то — тово… ой-ё-ёй… коли весна не наступит, то ей-то — тово…

А отец задумывался и водил туда-сюда губами, и повторял, принимаясь за щитки:

— Не-ет, скоро уже… и холода, гляди, какие… уже скоро…

А старшая, Тень, вопросительно вскидывалась. Под глазами у нее были отечные мешочки, и худое серое ее личико испуганно торчало в темноте верхней полки; а Штевенек-хитроумец — не понимал ничего вроде бы, — глядел оттуда во все глаза на отца и на Хромого. Понимал все наверняка Штырь, но он уже в точности, как Хромой, научился скрючиваться над разломанными, разверстыми железными куклами, мудрил там, бубнил и отстранялся от всего — совсем как взрослый.

Иногда штурвал двери, дернувшись, медленно поворачивался, могучая дверь туго и скупо отворялась, и всовывался кто-нибудь из мужиков, а комнату наполнял шум туннелей: где-то раздавались взлаивания и визги туннелеходов, ухали и сбрасывали воздушную волну дальние заводы, и грохотали по риф-ленке ноги прохожих, и трещала свалка в одном из полеречных проходов, вздуваясь призрачным огнем, и что-то вдруг начинали говорить по общей трансляции, и уходили вдаль цепочки огней.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.