Жизнь и любовь дьяволицы

Уэлдон Фэй

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Жизнь и любовь дьяволицы (Уэлдон Фэй)

1

Мэри Фишер живет в Высокой Башне у самого моря — она пишет о любви, книгу за книгой. И все врет.

Мэри Фишер исполнилось сорок три, и любовь к себе она воспринимает как должное. Всегда находились охотники быть с ней рядом, любить ее — случалось, даже страстно и самозабвенно; порой и она отвечала взаимностью, хотя влюбляться до самозабвения, думаю, ей не доводилось. Она сочиняет любовные романы. Врет себе и всему миру.

Мэри Фишер хранит свои деньги в банке на Кипре — чтобы платить поменьше налогов. Денег у нее 754 300 американских долларов, что равно 502 867 фунтам стерлингов, или 1 931 009 немецким маркам, или 1 599 117 швейцарским франкам, или 185 055 050 йенам, и так далее, но, впрочем, денежная единица тут не главное. Во всем огромном мире женская доля, в сущности, одинакова. И куда ни кинь взгляд, всюду видишь одно и то же: тому, кто имеет, как Мэри Фишер, дано будет и приумножится, а Кто не имеет, как я, у того отнимется и то, что имеет.

Мэри Фишер все свои деньги заработала сама. Ее первый муж, Иона, внушал ей, что капитализм — явление постыдное, и она верила ему, поскольку от природы была кротка и нестроптива. Если бы не это, Мэри Фишер давно вложила бы деньги в акции и уже сколотила бы солидный капитал. А так все ее имущество — это четыре дома общей стоимостью от полумиллиона до миллиона долларов, в зависимости от колебания цен на рынке недвижимости. Понятно, что любой дом, с финансовой точки зрения, может представлять интерес, только если есть желающие купить его и если, с другой стороны, вы как хозяин готовы с ним расстаться. В иных обстоятельствах дом просто место, где живете вы сами или кто-то из ваших близких. В лучшем случае обладание недвижимостью обеспечивает душевный покой; в худшем — это лишняя головная боль и бесконечные хлопоты. Мэри Фишер я желаю худшего.

Мэри Фишер миниатюрная, смазливенькая и хрупкая; ей ничего не стоит хлопнуться в обморок, разрыдаться или переспать с одним-другим мужчиной, хотя она усиленно делает вид, что не из таких.

Мэри Фишер — любовница моего мужа, которого она наняла вести ее бухгалтерию.

Я люблю своего мужа и ненавижу Мэри Фишер.

2

Планета вертится, жизнь идет: морские волны бьются о скалы у подножия башни, где живет Мэри Фишер, — то прилив, то отлив. В Австралии могучие эвкалипты тянутся вверх, сбрасывая лоскуты старой, отсохшей коры; в Калькутте мириады разрозненных, мерцающих искр, которые создают энергию толпы, вдруг сливаются воедино, возгораются и снова затухают; в Калифорнии чайки, слившись на миг с волнами, брызгами и пеной, вновь взмывают ввысь, в бесконечность, в вечность; в крупных городах по всему миру, связанные незримыми узами недовольства и протеста, возникают кучки одержимых диссидентов, от которых в черноземе нашего земного бытия расходятся корни грядущих перемен. Но я связана по рукам и ногам, и мне не вырваться из пут, имя которым — здесь и сейчас; не вырваться из собственного тела, не вырваться из этой жизни, в которой мне остается только одно — ненавидеть Мэри Фишер. Больше мне жить нечем. Ненависть поглощает меня целиком и преображает все мое существо: я сама теперь ходячее воплощение ненависти. И я только недавно это поняла.

Лучше ненавидеть, чем горевать. Да здравствует ненависть, живительная ненависть, дающая энергию и силы! И пусть умрет любовь.

Если, стартовав у башни Мэри Фишер, вы будете двигаться в глубь суши, все время удаляясь от моря, то сначала вы проедете по гравиевой подъездной дорожке между рядами чахлых тополей (садовнику платят жалование 110 долларов в неделю — ничтожно мало в пересчете на любую валюту, и, возможно, он просто мстит хозяйке за скупость), потом выедете за пределы ее частных владений — на шоссе, которое бежит вверх и вниз по западным холмам, а затем спускается в долину, к бескрайним пшеничным полям; но вы едете дальше, еще километров сто, пока не въедете в наше предместье — и там вы увидите мой дом: небольшой зеленый садик, где играют наши с Боббо дети. Тут, наверно, тысячи таких домов — один похож на другой — к востоку, северу, западу и югу. А мы как раз посередине, в самом центре района с названием Райские Кущи. Ни город, ни деревня — что-то среднее. Все утопает в зелени, во всем чувствуется достаток, и многие даже считают, что тут красиво. Спорить не буду — лучше жить здесь, чем, скажем, на улице в центре Бомбея.

Я точно знаю, что мой дом стоит в центре предместья (хотя центр этот никак и ничем не выделяется), потому что я не один час провела над картами. Я должна выяснить, какая взаимосвязь существует между неудачей и географическим местоположением. Расстояние от моего дома до башни Мэри Фишер — сто восемь километров, или шестьдесят семь миль.

От моего дома до станции сто двадцать пять километров, а до магазинов шестьсот шестьдесят метров. В отличие от большинства моих соседок я не езжу на машине. У меня плохая координация. Четыре раза я сдавала экзамены по вождению и все провалила. Люблю пройтись пешочком, говорю я, много ли у меня дел? Из углов вымела, пыль вытерла — отчего не пройтись по нашему местному раю. Вообще в этом что-то есть, говорю я, и мне верят, — воображать, что гуляешь в раю.

Мы с Боббо живем в доме 19 по Совиному проезду. Это самая престижная улица в самой престижной части Райских Кущ. Дом совсем новый — мы первые, кто в нем живет. Так что никаких отзвуков прошлого, все чисто. У нас с Боббо две ванные, большие окна с видом на сад, со временем и деревья подрастут, закроют нас от соседей. Чего еще желать?

В Райских Кущах люди живут дружно. Мы с соседями ходим друг к другу в гости. Обсуждаем всякую всячину, а не идеи; обмениваемся информацией, а не теориями; и вообще стремимся сохранить душевное здоровье, не позволяя себе думать ни о чем, кроме разных мелких частностей. Все, что выходит за рамки частного, порождает страх. Стоит углубиться в прошлое — и увидишь позади себя пустоту, заглянешь в будущее — и впереди то же. Да и в настоящем все должно быть тщательно продумано и взвешено. В последнее время хозяйки взяли моду угощать гостей свиными ребрышками на китайский манер — с бумажными салфетками и полоскательницами для рук. Одним словом, повеяло переменами. Мужчины только кивают да посмеиваются, а женщины нервно улыбаются и роняют тарелки.

Мы живем хорошо. Так говорит Боббо. Теперь он все реже появляется дома, и я слышу это реже, чем раньше.

Любит Мэри Фишер моего мужа или нет? Заглядывает ли она ему в глаза, ведет ли с ним безмолвный разговор?

Однажды меня повезли к ней знакомиться, и на пороге гостиной я зацепилась за ковер — настоящий кашмирский ковер стоимостью 2540 долларов. Росту во мне метр восемьдесят восемь — прекрасный рост для мужчины, но не для женщины. Волосы у меня черные, как сажа (у Мэри Фишер светлые, как лен), и еще у меня типичный для высоких брюнеток длинный, чуть выступающий вперед подбородок и нос крючком. Плечи у меня широкие и костлявые, бедра тоже широкие — и мясистые, а ноги сильные, как у атлета. Зато руки — ей-Богу не вру — непропорционально коротки. Моя внешность никак не соответствует моему характеру. Что ж, бывает, скажете вы, не повезло: вытащила несчастливый билет в лотерее под названием женская доля.

Когда я зацепилась за ковер, Мэри Фишер презрительно усмехнулась, и они с Боббо обменялись быстрыми взглядами, словно заранее знали, что так и будет.

— Расскажи мне о твоей жене, — наверно, шептала она ему в истоме, едва отдышавшись после страстных объятий.

— Большая — слон в посудной лавке, — должно быть, отвечал он. И, если мне в тот момент вдруг выпала удача, мог добавить:

— В общем, не красавица, но сердце у нее доброе. Да, я почти уверена, что он говорил ей именно это, хотя бы ради того, чтобы оправдать себя и принизить меня. Нельзя требовать от мужчины невозможного — хранить верность жене, которая только и умеет, что быть безупречной матерью и добродетельной супругой: такой образ страдает существенным изъяном — отсутствием эротичности.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.