Над вымыслом слезами обольюсь. О Евгении Шварце.

Колкер Юрий

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Юрий Колкер НАД ВЫМЫСЛОМ СЛЕЗАМИ ОБОЛЬЮСЬ О ЕВГЕНИИ ШВАРЦЕ (1996, 1998)

Этот поразительный человек не забыт, нет, — а всё же его эпоха уже в такой мере отошла в прошлое и так чужда современности, что вспоминаем мы Евгения Шварца (1896-1958) редко, в его годовщины, и еще реже отдаём себе отчет, сколь многим в нравственном отношении ему обязаны — пусть хоть не прямо обязаны, а через посредников, через тех, кто пережил в своем сердце его кроткое и веское обращение ко всем живущим. В жуткие, кромешные, беспросветные времена, во времена «ворованного воздуха», он отыскал возможность негромко, но внятно, с детской улыбкой, неподражаемым юмором и изумительной точностью говорить о самом главном: о непреходящих человеческих ценностях, противопоставил идеологии — любовь и доброту.

«Не бойтесь! Жалейте друг друга. Жалейте — и вы будете счастливы! Честное слово, это правда, чистая правда, самая чистая правда, какая есть на земле…»

Это — концовка Дракона; в 1944 году сказано, когда лозунгом дня было убийство, война, узаконенное убийство всякого немца: «сколько раз увидишь его, столько и убей…»

С той же самой полудетской улыбкой, в сказке, в притче, Шварц решился осудить тиранию, всякую тиранию, — а дело было еще при Сталине… В жизни был робок, с робостью входил в литературу, благоговел перед русской классикой, а когда дописался до главного, своего, — смел оказался неправдоподобно, до дерзости. «Что значит в наши дни быть беспримерно смелым? Звать черным черное, а белое звать белым…» Эти слова Фридриха фон Логау (1604-1655), немецкого поэта времен Тридцатилетней войны, как нельзя лучше подходят к Шварцу. Жуткая была война, жуткое время, но по сравнению с эпохой Гулага ее жестокости кажутся плюшевыми…

Родился Шварц в 1896 году в Казани, детство провел в Майкопе. Его отец был неблагонадежен: искал справедливости. «Лев Васильев Шварц, выкрест из евреев, мещанин… окончил в 1898 году императорский Казанский университет со степенью врача… был заподозрен в преступной пропаганде среди рабочих… подвергнут обыску и аресту…» Обычная история. Даже из Кубанской области его высылали. Потому-то будущий писатель и оказался провинциалом. Но, кажется, тут, в писательстве Евгения Шварца, отец почти не замешан. Свой литературный и артистический дар Евгений Львович получил по материнской линии. Его мать, Мария Федорова Шелкова, по специальности акушерка, была актрисой-любительницей, входила в правление майкопского театрального кружка. Все семейство тяготело к искусству: один брат матери был скульптором-любителем, другой — актером-любителем.

И сам Шварц начинал как актер. В годы гражданской войны возникла в Ростове-на-Дону крохотная, в сущности, самодеятельная труппа, каких в ту пору была тьма-тьмущая. Загадочное явление! Голод, разруха, неразбериха; жизнь человеческая идет за пятак, — а молодежь, как никогда прежде, взбудоражена мировыми проблемами, философскими и художественными, главное же — ниспровергательством всего старого. Революция, одним словом.

Труппу создали совсем молодые люди: мальчишки и девчонки, друзья и родственники. Одна из девчонок, Гаянэ Халайджиева, на сцене Холодова, еще в Ростове стала первой женой Шварца. К ухаживаниям Шварца она была холодна. Вышла за него — после холодной ванны. Влюбленный до безумия Шварц клялся неуступчивой Гаянэ, что выполнит любое ее желание. Она пошутила: «Прыгни в Дон!», и он прыгнул, а дело было зимой… Кажется, во втором браке Шварц был счастлив.

В 1921 году, с тремя пьесами в репертуаре, труппа (под именем Театральной мастерской) переехала в Петроград — с тем, чтобы раствориться в нем. Настоящими актерами стали, кажется, только два человека, в том числе — двоюродный брат Евгения Львовича, Антон Шварц, известный впоследствии чтец-декламатор.

Шварц писал стихи, но их все тогда писали; почти все. Значения своим опытам он (как будто бы) не придавал, однако ж они, а главное — его легкий нрав и мягкий юмор, сквозь которые просвечивала общая одаренность, помогли ему сблизиться с ленинградскими писателями той поры, с Серапионовыми братьями (особенно с Зощенкой и Слонимским), Маршаком, Корнеем Чуковским (у которого Шварц несколько месяцев служил секретарем), Борисом Житковым, Хармсом, Заболоцким.

«Был я полон двумя вечными своими чувствами: недовольством собой и уверенностью, что всё будет хорошо. Оба эти чувства делали меня легким, уступчивыми и покладистым… веселым, радостным и праздничным… В 25 лет без образования, профессии, места, я чувствовал себя счастливым хотя бы около литературы…»

Так он потом напишет в воспоминаниях.

Долго, поразительно долго искал он свою дорогу в литературу. Но и добившись признания, не изменился. В середине тридцатых, в одном из своих выступлений говорил:

«Конечно, никому не возбраняется втайне, в глубине души надеяться, что он недурен собой и что кто-нибудь, может быть, считает его красивым. Но утверждать публично: "я — красивый" непристойно. Так и пишущий может в глубине души надеяться, что он писатель. Но говорить вслух: "я — писатель" нельзя. Вслух можно сказать: я — член союза писателей… А писатель — слишком высокое слово…»

Николай Чуковский, друг Шварца до самых его последних дней, в своих воспоминаниях высказывает прелюбопытную мысль: что именно от Шварца пошли обэриуты. Нелепость, словесный перекос, абсурдистский и очень русский черный юмор, всегда с горчинкой и подтекстом, впервые прозвучал в Петрограде будто бы в стихотворных экспромтах Шварца. Например, таких:

Звенигородский был красивый.

Однажды он гулял в саду

И ел невызревшие сливы.

Вдруг слышит: быть тебе в аду!..

Прав ли Николай Чуковский? Не знаем. Думаем, что Хармс, Олейников, Введенский и ранний Заболоцкий могли сами выйти на эти флюиды: их подсказывала, подсовывала эпоха, абсурдная, веселая и жестокая. Но одно известно достоверно: Николая Олейникова в Питер привез из Донецка именно Шварц. Олейников в ту пору только редакторствовал, а сам ничего еще не писал: это был молодой казак, типичный во всем, кроме убеждений; по убеждениям он был строитель нового мира, комсомолец, потом и коммунист. В объединении ОБЭРИУ Олейников никогда формально не состоял, но, конечно, он в своих стихах, мистификациях и ерничанье — родной брат Хармсу, да и в жизни составлял с обэриутами один круг. Входил в этот круг и Шварц.

Детский отдел Госиздата во главе с Маршаком (в доме Зингера на Невском), журналы Чиж и Ёж, быть может, лучшие в мире в своем роде (Шварц и Олейников, еще не писатели, делали в них одно время главную работу), мелкая редакторская и окололитературная работа… — Шварц словно бы забыл о театре, но оказалось, что его путь в литературу лежит именно через театр. Он стал пересказывать для сцены известные сказки. Начал с Красной Шапочки, потом, всё еще не понимая, что это — уже самостоятельное творчество, обратился к Андерсену… Так и не заметил метаморфозы. Просто однажды проснулся знаменитым писателем… Произошло обыкновенное чудо — то самое, что он и предчувствовал в своей неприкаянной молодости.

В 1956 году, чуть ли не в самый день своего шестидесятилетия, за два года до смерти, Евгений Шварц записал в дневнике:

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.