«Ручается разум и свидетельствует совесть». Владимир Соловьев как литературный критик

Колкер Юрий

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
«Ручается разум и свидетельствует совесть». Владимир Соловьев как литературный критик (Колкер Юрий)Юрий Колкер «РУЧАЕТСЯ РАЗУМ И СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ СОВЕСТЬ» ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ КАК ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРИТИК (2000)

Литературная критика Владимира Соловьева — потрясающее чтение: так глубоко он берет, с такой полнотой исчерпывает вопрос, но она замечательна еще и теми уроками, которые из нее можно извлечь сегодня; ибо она ничуть не устарела.

Русская литература, исторически еще очень молодая, встала вровень с литературами западноевропейскими в романе и в поэзии; про русскую критику того же сказать нельзя. В течение двух веков ее лихорадит, бросает в крайности, подсказанные внешними по отношению к литературе положениями; она не может взять верного тона, не может подняться над сиюминутным и преходящим. «Неужели это такая неотвратимая для нас судьба: одну неправду уравновешивать другою?» — спрашивает Соловьев в 1894 году, и как раз в связи с литературной критикой. В поле его зрения были тогда две главные неправды: утилитарный, писаревский подход к эстетике, и современная ему реакция на этот подход: безудержное восхваление чистого искусства.

За истекший век многое изменилось. Обозначилась во всей своей неприглядности третья неправда, при Соловьеве только нарождавшаяся: кумовство, литературные похвалы по знакомству. Первая — практически сошла на нет. В эстетический спор вмешался общий во всем мире рост благосостояния — он исподволь покончил с писаревским подходом. Никто больше не ценит на вес бельведерский мрамор (как и не защищает прав давно исчезнувшего пролетариата).

Кажется, что и вторая беда тоже потеряла свою былую остроту. В лоб, в прежних высокопарных терминах, — никто чистого искусства не отстаивает. В действительности же эта неправда просто повернулась к нам другой стороной. Современное искусство подчас молчаливо, подчас же — в лице его истолкователей — и весьма громогласно отграничивает область эстетическую от области этической, художественное творчество — от совести, вдохновение — от нравственного начала. Такой подход если не впервые был сформулирован при Соловьеве, то, во всяком случае, именно при нем начал приобретать сегодняшний устойчивый характер, что, опять же, имело причины экономические: общество сытых вступало в эпоху показного потребления культуры.

Для Соловьева этот подход оказался совершенно неприемлемым; против него мыслитель сражался со всем присущим ему пылом, — и это делает литературную критику Соловьева современной и злободневной. Если же допустить, что нехватка совести в человеческом обществе хоть и убывает (по Соловьеву, «равнодействующая истории идет от людоедства к человеколюбию»), но в полный ноль обратиться не может (пока мы люди, а не ангелы), — то и выходит, что эта злободневная критика не устареет и завтра, и в обозримом будущем.

Вот характерная выдержка:

«Дело поэзии, как и искусства вообще, — не в том, чтобы "украшать действительность приятными вымыслами живого воображения", как говорилось в старинных этикетах, а в том, чтобы воплощать в ощутительных образах тот самый высший смысл жизни, которому философ дает определение в разумных понятиях, который проповедуется моралистом и осуществляется историческим деятелем как идея добра. Художественному чувству непосредственно открывается в форме ощутительной красоты то же совершенное содержание бытия, которое философией добывается как истины мышления, а в нравственной деятельности дает о себе знать как безусловное требование совести и долга. Это только различные стороны или сферы проявления одного и того же; между ними нельзя провести разделения, и еще менее могут они противоречить друг другу. Если вселенная имеет смысл, то двух противоречащих друг другу истин — поэтической и научной — так же не может быть, как и двух исключающих друг друга "высших благ" или целей существования…»

Это — из статьи о Тютчеве, появившейся в Вестнике Европы в 1895 году. Обращаясь к критике, Соловьев вообще больше всего писал о поэтах и поэзии, причем подробный разбор стихотворений непременно перемежал такими вот замечаниями общего характера.

Нравственность, выводимая из религиозного мироощущения, — вот что, по Соловьеву, не может быть вынесено за скобки в произведении искусства и в его оценке. При этом Соловьев отнюдь не требовал от поэзии морализаторства, наоборот, предостерегал против него (например, в статье о Мицкевиче). Художнику отпущены другие — чувственные — средства служения истине и добру:

«Вдохновенный художник, воплощая свои созерцания в чувственных формах, есть связующее звено или посредник между миром вечных идей, или первообразов, и миром вещественных явлений. Художественное творчество, в котором упраздняется противоречие между идеальным и чувственным, между духом и вещью, есть земное подобие творчества божественного, в котором снимаются всякие противоположности, и божество проявляется как начало совершенногоединства, — "единства себя и своего другого"…»

Эти слова Соловьева, будь они своевременно услышаны, могли бы избавить нас от досадной тенденции в литературоведении, до которой сам он не дожил: от литературоведческого формализма, родственного средневековой схоластике.

В начале второго десятилетия XX века явилась окрыляющая и упоительная мысль: приложить к изучению литературы методы точных наук. На первых порах она принесла дивные результаты. Эйхенбаум, Тынянов и Роман Якобсон — словно на земляничную поляну вышли. До Тынянова, например, не существовало представления о лирическом герое. Однако особенность точных наук состоит в том, что они никак не соотнесены с нравственностью. Этим — ставились весьма тесные границы применению нового метода к тонкой и неустранимо нравственной субстанции слова. Любовь и ненависть, добро и зло, печаль и радость — никогда не будут вполне описаны уравнениями; классификация в литературе по своей содержательности никогда не приблизится к классификации в биологии или астрономии. Подлинное произведение искусства индивидуально не как небесное тело или насекомое, но как человек, ибо, как он, несет в себе нравственный заряд, неизвестный прочей природе. Всё это первопроходцы проглядели.

Но уже вскоре метод перестал быть плодотворным. Оказалось, что структурализм и прочие -измы подобны средневековой схоластике. Эта дисциплина воспитала европейскую мысль; ей отдали дань блестящие умы; из нее выросли естественные науки; мы все ей обязаны хлебом и кровом, — но ее отправная посылка была неверна.

Сегодня едва ли не вся притягательность формальных методов держится на том, что они не нравились большевикам, а этого для человека серьёзного никак не достаточно. Иные ошибки структуралистов анекдотичны и хрестоматийны. Например, К. Тарановский, а вслед за ним и Ю. Лотман, глубокомысленно рассуждают о метафоре жизненного пути в мировой литературе — в связи со стихотворением «Выхожу один я на дорогу…», и не замечают того очевидного факта, что Лермонтов (или его лирический герой) отнюдь по этой дороге не идет, а только на нее выходит. Так ложный естественнонаучный пыл с его жаждой обобщений лишает искусство его наглядного смысла и его прямого назначения, убивает его содержание.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.