На Фонтанке водку пил… (сборник)

Рецептер Владимир Эммануилович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
На Фонтанке водку пил… (сборник) (Рецептер Владимир)

Вместо предисловия

Автор уже признавался читателю в том, что прощание его с театром, где, как солдат царской армии, он прослужил четверть века, явно затянулось, а проза по этому поводу — «Прощай, БДТ!», «Ностальгия по Японии», «Жизнь и приключения артистов БДТ», «Записки театрального отщепенца», «Булгаковиада» и др. — стала складываться в некое единство, ищущее своего названия.

Вдобавок, почти два десятка лет управляя делами Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге, расположенного через дюжину домов от БДТ по той же стороне Фонтанки, автор продолжает чувствовать неизбежную близость к своему театральному двойнику…

И тут, как название книги, сама собою подворачивается строка из старинной песенки о чижике:

«На Фонтанке водку пил…»

Жизнь и приключения артистов БДТ (гастрольный роман)

Письмо одному читателю

Дорогой N!

В этой книге ты встретишь фотографии людей, ставших прообразами моих героев.

Я не искал им других имен, заставляя мучиться догадками, кто же здесь кто?Тот, кто писал о театре и давал хорошо известным людям придуманные имена, смотрел на них скорее со стороны и, не в пример мне, нимало не двоился.

Стало быть, между актерами, которых знал ты, и героями, которые вышли у меня, легко обнаружить опасное сходство…

И все-таки, все же…

Прошу тебя, как умницу и друга, не путать тех, что на фотографиях, с теми, кого написал я.В жизни все они, конечно, не вполне таковы, как в романе, и если не всегда, то чаще всего значительнее и безупречней.

Однажды Григорий Гай, прослушав стихи о себе, на вопрос, могу ли я их печатать, ответил:

— Конечно… Ведь это уже не совсем я, а твой литературный герой…

Поставь фотографию рядом с чьим-то холстом, и ты поймешь, о чем я прошу тебя…

Понимаешь, век переменился, и недалек час, когда… Как это у Чехова?.. «Забудут наши лица, голоса и сколько нас было…»

Уже сегодня мои студенты не застают на сцене многих из нас, а те, кого можно увидеть, стали совсем другими.

И если я, несмотря ни на что, пытаюсь вернуть всех своих прежними и живыми, то лишь потому, что сдуру все еще верю… Во что?.. Только не смейся… Я верю, что мои картинки на легком бумажном холсте хоть ненадолго продлят наш краткий, мотыльковый актерский век…

До встречи, дорогой N!.. Желаю тебе радости и надежды.

Твой В. Р.

Часть первая

Разве Луна не та? Разве ныне весна иная, Чем в былые года? Но где же былое? Лишь я Вернулся все тот же, прежний. Аривара-но Нарихира

1

Ностальгия по Японии возникла разом у всех, как только стало известно, что вопрос о гастролях практически решен. И пока в главном кабинете обсуждалось, какие именно спектакли должны произвести наилучшее впечатление на японцев, за кулисами возникла особая атмосфера ожидания, тревог и надежд.

Разумеется, были в театре корифеи, которые знали, что поедут при всех обстоятельствах; их заботили вопросы личной подготовки. Были такие, кому поездка наверняка не маячила; в их скорбные души я боюсь заглядывать. Типовое волнение охватило «средний класс», тех, чье свидание с видом на Фудзияму зависело от самого простого: занятости в спектакле, который поедет. Таких было много, и к ним принадлежал я. На Хонсю и Хоккайдо, а тем более на Сикоку и Кюсю попасть очень хотелось.

В один из определяющих дней у доски с расписанием спектаклей я встретил артиста Михаила Данилова.

— Привет, Миша! — бодро сказал я.

— Привет, Володя! — весело откликнулся он.

Миша — один из счастливчиков: что-что, а уж «История лошади» не может не поехать, и сведений у Данилова больше, чем у меня.

— Ну как, учишь японский? — Это моя завистливая шутка, которую Миша должен подхватить.

— Учу, конечно. Но есть трудности…

— Какие же именно? — теперь подыгрываю я.

— Слишком много иероглифов!..

— Что делать, Миша, надо напрячься, речь идет о взаимовлиянии древнейших культур, — сочувствую я.

— А пропаганда метода Станиславского?! — развивает мысль мой славный коллега.

Данилов — интеллигент. Он влюблен в Гоголя и держит в уме целые страницы «Мертвых душ». Из горячительных напитков, завязав однажды и навсегда, пьет только крепчайшие чаи и кофе. Курит не только сигареты, но и трубки и сам режет их из вишневых корней. Миша невысок, плотен и во все времена года, даже в жару, носит беспримерной прочности ботинки на толстой подошве. Важно сказать, что Данилов — отменный фотограф, и у меня создалось впечатление, возможно ошибочное, что из каждой зарубежной поездки он привозит если не фотокамеры, то объективы, фильтры, футляры, штативы, увеличители, бинокли и сотни репортажных снимков, на которых мы выглядим такими, как есть, а не такими, какими хотим казаться.

— Миша, если я спрошу, как по-японски «вишня»…

— Я от тебя не скрою, что «вишня» по-японски — «сакура»…

— А если я захочу узнать, как по-японски «капээсэс»…

— «Капээсэс» по-японски значит «вэкапэбэ».

Кроме нас, у расписания никого нет, и разговор носит свободный характер.

— Миша, в Токио у тебя будет настоящий успех!

— Разумеется, Володя. А на крайний случай у меня есть еще одна надежда…

— Какая, если не секрет?

— Это, конечно, секрет, но тебе я скажу: у нас с Гогой будет свой переводчик.

В детстве нашего Мастера, Г.А. Товстоногова, звали Гогой, и это уменьшительно-ласкательное имя сохранилось на всю жизнь для домашних и близких друзей; об этом знал не только весь город, но и весь театральный мир, и наши артисты, которые к Георгию Александровичу так никогда не обращались, в разговорах между собой пользовались тем же, будто бы сокращающим дистанцию именем.

— Вчера японец смотрел «Лошадь», — сообщает между тем Миша, — а завтра смотрит «Ревизора».

— Вот оно что, — говорю я, — к нам приехал…

— Менеджор, — заканчивает он, делая ударение на последнем слоге. — На нас он может погореть, но ему обещают цирк. А цирк, как ты понимаешь, покроет все убытки…

Теперь я набит сведениями, остается задать главный вопрос:

— А ты не знаешь, «Мещан» этот японец будет смотреть? «Мещане» — моя главная надежда.

— Нет, Володя, должен тебя огорчить, по моим данным, «Мещане» в Японию не едут…

Короткую паузу называют в театре цезурой, и помимо моего желания она возникает в нашем разговоре. Взяв себя в руки, я спрашиваю:

— Ну, а что едет еще?..

— Еще едет «Амадей», — говорит Миша, глядя на меня с искренним сочувствием. Я не сторонник «Амадея», и он это знает. На мой взгляд, это наша репертуарная ошибка. На мой ревнивый взгляд, грешно ставить историю Моцарта и Сальери в изложении модного Шеффера, когда у нас есть гениальная трагедия Пушкина. Тем более что англичанин в нее заглядывал и, по мне, ничего не понял.

— Шеффера поставит кто угодно, а таких «Мещан», как у нас, не сделает никто…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.