Ольга Ермолаева

Бондин Алексей Петрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ольга Ермолаева (Бондин Алексей)

Часть первая

ГЛАВА I

Как только провоет заводский гудок на шабаш, Савелий Ермолаев, прокатчик крупносортного цеха, торопливо уходил домой, наскоро обедал, а потом, захватив с собой широкий плотничий вятский топор, шел на окраину селения.

Он там строил маленький, на два окна, бревенчатый домик. Сруб он купил, заложив швейную машину местному ростовщику и распродав всю свою и женину праздничную одежду.

Уходя, он говорил Лукерье, молчаливой, озабоченной женщине:

— По дому приберешься, приходи. Поможешь мне что-нибудь.

Соседи выглядывали из окон и говорили:

— Савелко опять пошел строиться.

Но Ермолаев не замечал их любопытных взглядов, его черные брови всегда были низко опущены. Он уверенно шел к своему будущему гнезду.

Лукерья приходила позже. Иногда она не находила на месте мужа. В ожидании собирала щепки, складывала их в кучу, Савелий приносил на плече из ближнего леса жердь или столб. Сбрасывал с плеча и устало садился курить. Все это он делал покряхтывая, молча терпеливо.

Раз, сидя на обрубке дерева и смотря на свое будущее жилье, он сказал жене:

— Вот строим, строим, а для кого?

— Для себя.

Савелий покосился на жену и сплюнул.

— Ты что, два века думаешь прожить?

Лукерья промолчала. Она знала, о чем говорит ее муж; у них не было детей. Лукерья несколько раз была беременна, но дети рождались мертвыми или вскоре после рождения умирали. Но Савелий не жалел: рождались все девочки, а ему нужен был сын — наследник. И каждый раз, как только рождался мертвый ребенок, Савелий равнодушно говорил:

— Ну, и ладно, что мертвая.

Или:

— Ну, и ладно, что умерла... Не надо мне девку. Ты мне сына неси.

И вот сейчас он сидел, смотрел на свое будущее жилище и тосковал о сыне.

— Так, должно быть, мы и подохнем... Плеся после себя не оставим. Не жаль нас обоих с тобой... из поганого ружья застрелить.

— Кто же тут виноват? — тихо проговорила Лукерья.— Все от бога.

— Не от бога... А либо ты, либо я... Кто-нибудь из нас пустоцвет... Скорее ты...

— Кабы пустоцвет, али бы я рожала?

— Не про это я... Девок таскаешь.

Он не признавал себя виноватым и не думал, почему так происходит. С первой же беременностью у Лукерьи случилось несчастье. Она вела мужа из гостей пьяного. Он упал и уронил ее. Она вскоре и скинула. В другой раз она отобрала у Савелия получку в кабаке и, чтобы он не пропил деньги, купила два пуда муки и принесла мешок с базара на себе. И вот, когда стала подниматься на крылечко, оступилась. А на другой день преждевременно родила. Ребенок прожил только сутки.

Еще был случай. Она целую ночь простояла на улице около пьяного Савелия, стерегла его, чтобы не обокрали. Был мороз. Она продрогла и снова скинула. И все три раза Ермолаев винил жену. Она стала молчаливой и равнодушной.

Но когда Ермолаев задумал строить дом, он снова бросил пить. Стал крепче и крепче тосковать о семье. В нем все еще тлела надежда, что Лукерья принесет ему сына. И часто, внимательно смотря на жену, он спрашивал:

— Ну, что, потихоня, ничего не чувствуешь?

— Не знаю, будто есть что-то, а не знаю.

Однажды Савелий, втаскивая толстую балку на срубы, крикнул жене:

— Занеси-ка вправо, конец-то.

Лукерья взялась, было, за конец бревна, попробовала приподнять, но вдруг зарумянилась, посмотрела снизу вверх на мужа и выпрямилась.

— Ну, чего ты?.. Занеси, говорю тебе,— сердито сказал он.

— Не стану я, Савелий, крикни кого-нибудь.

— А что?

— Ребеночек у меня в животе встрепенулся.

Савелий удивленно раскрыл глаза и улыбнулся.

Лукерья впервые увидела на его смуглом лице эту улыбку.

— Иди тогда домой да ляг, а я один втащу балку-то.

С этих пор Ермолаев старательно принялся за работу. Он не знал ни отдыха, ни праздников, наблюдал за женой и заботливо говорил:

— Смотри, берегись, чтобы опять чего не случилось,— и строго предупреждал,— да смотри, мне сына роди.

— А если дочь?

— Не надо.

— Не все ли равно дите?

— Ну, для тебя быть может все равно, а для меня нет.

В конце лета постройка дома внезапно приостановилась. Крыша была уже сделана, прорублено одно окно, в нем встали косяки и на этом работа кончилась. Дом стоял, как уродец, родившийся с одним глазом. Ермолаев ходил мрачный, молчаливый. На заводе рабочие недоумевали:

— Что это Савелко-то бесится?

А Савелий бесился потому, что у него опять родилась дочь. Он снова стал приходить домой пьяненький, придирчивый, но Лукерью уже не трогал.

Ночью, когда ребенок плакал, Савелий сердито будил ее:

— Качай, не слышишь?.. Спишь, как мертвая.

Лукерья, сонная, вставала, качала люльку. Поскрипывал очеп в кольце, ввернутом в матицу. Иногда, качая ребенка, она засыпала, сидя на лавке.

Шли месяцы. Савелий попрежнему ходил молчаливый, недовольный.

— Как у тебя сердце-то зачерствело, Савел,— как-то раз с упреком и горечью в голосе сказала ему Лукерья.— Ровно не твое дите... И не посмотришь.

— И смотреть не буду. Наследника я ждал...

— А это кто?

— Девка! Ее даже поп в алтарь не уносил, когда крестил, значит недостойна... Значит, не человек...

— А кто? — Лукерья укоризненно посмотрела на мужа.— Твое дите?.. Кого заложил, тот и родился. Значит, и мы с тобой нелюди, когда родили нечеловека.

— Ну, ладно, молчи.

И вот раз, в отсутствие Лукерьи, в зыбке завозился ребенок. В таких случаях обычно Савелий звал жену, чтобы она шла успокаивать дочь, но на этот раз он сам подошел к зыбке, качнул ее, потом приоткрыл ситцевый положок. На него смотрела черноглазая, полненькая девочка. Разинув беззубый ротик, она вдруг улыбнулась, поежилась и протянула:

— Г-г-г-г-у.

Савелий улыбнулся, взял девочку за нос и потрепал. Девочка неожиданно выгнулась и громко заплакала. Со двора вбежала мать.

— Что это с ней? — испуганно проговорила она. — Что это ты с ней сделал?

— Да ничего не сделал...

— А что она, как под ножом, заревела?..

— Да я... Только ее за нос... потрогал.

— Значит, потрогал...

В этот вечер он долго слушал, как Лукерья, убаюкивая в зыбке дочь, пела потухшим голосом:

Ай люли, люли, люли, Прилетели к нам гули, И под самый потолок Сели все на очепок.

Ему было даже приятно слушать эту песенку. И девочка в зыбке тоже «окалась».

— А-а-а-а... Г-г-г-у.

Савелию хотелось подойти к жене и приласкать ее.

— Слушай-ка, Савел, дом-то как? — тихо сказала Лукерья, укачав ребенка.— Растащат там все у нас.

Савелий промолчал, а на другой день снова взялся за топор.

Через год Ермолаевы справили новоселье. А после этого из года в год маленький домик стал обростать пристройками. Встали ворота, хлевушок. Лукерья мечтала о корове. Каждый вечер во дворе тяпал топор, шаркала пила.

Дочери шел уже восьмой год. Она часто выбегала во двор и следила за работой отца.

— Это, тятя, чего?..

— Столбик, Оленька,— ласково отвечал отец.

Поставив сарай, Савелий задумал перегородить межи своего огорода. Он снова принялся таскать из лесу столбы. И, чтобы изгородь была долговечной, столбы он рубил толстые, смолевые. Вкапывая их в землю, с довольным видом говорил:

— Эх, крепко! Нас переживут...

Осталось поставить только два столба. Савелий нес домой предпоследний столб и вдруг на дороге оступился, глухо простонал, сбросил с плеч столб и тяжело опустился на землю. Под ложечкой что-то подкатилось. Словно вот хочет все нутро вместе с сердцем вытолкнуть наружу. Он привстал, попробовал было шагнуть, но снова застонал и лег.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.