Девственницы

Гуджон Банни

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Девственницы (Гуджон Банни)

Б. А. Гуджон

ДЕВСТВЕННИЦЫ

Зима 1971

Мой первый снежный шар был с единорогом. На подставке золотыми буквами было написано: «Из Рамсгейта с пожеланием удачи». Его у меня больше нет. Дороти вылила из него воду.

Но у меня осталось еще двенадцать. Семь стоят у меня в спальне на подоконнике, а пять — на полке над кроватью. Там я держу свои любимые. Но шар с надписью «Иисус в пустыне» я хочу подарить сестре. В нем снег желтого цвета.

Моя сестра говорит, что снежные шары — просто всякие предметы в стекле, но она ошибается. Внутри снежного шара заключен целый мир, который можно встряхнуть. В шар можно посадить маленьких зверюшек — скажем, белочек. Или поместить что-нибудь большое — как дворец Тадж-Махал. Тадж-Махал в Индии, откуда родом Кисал.

Пока шар не встряхнули, все спокойно. Снежинки лежат на плоских подставках в специальных углублениях — как в том шаре с оленем. Видите? Подставка у него между рогами. И на копытах. Там всегда Рождество.

На снежных шарах можно гадать. Можно взять шар с Бленхеймским дворцом, закрыть глаза и крикнуть: «Крыша!» Если снежинки упадут на башенки, твое желание сбудется. Только их должно быть много — чтобы закрывали розовую черепицу толстым слоем. Примерно с ноготь — если бы можно было сунуть туда палец.

Второй раз встряхивать нельзя — не считается.

Папа собирается посадить в такой шар Диззи.[1] Он наверняка уместит там весь Новый Орлеан.

«Мертвая нота»

Данный прием называется «мертвой нотой». Для извлечения «мертвой ноты» необходимо увеличить напор воздуха и почти закрыть языком чашку мундштука, оставив очень узкую губную щель. В результате кажется, будто нота исчезла. Она была, несомненно, была, но исчезла — как по волшебству. Так исчезает голубь, завязанный в полотняный платок.

Аж. Т. Паркер

Дональд Томпсон, весь красный — в красных кальсонах и нижней рубашке, — бросил свежевыстиранный комбинезон на тахту и вынул трубу из раскрытого футляра. Приложил язык к медному мундштуку и, наслаждаясь металлическим вкусом во рту, пробежал пальцами по вентилям; он не упражнялся в полном смысле слова, просто позволил себе радость проиграть отрывок из «Бразильского агата».

— Так делал Диззи, — обратился он к толстяку в высоком зеркале. — Диззи любил «мертвые ноты» и исполнял их так, что смягчал сердца.

Он сделал вдох, взял ноту и попытался перекрыть поток воздуха языком. У него почти получилась «мертвая нота» — нота, которой вроде как и нет. Дональд снова набрал в легкие воздух, исполнил вступление к «Никто не знает» и положил трубу на кровать; медные вентили проваливались в петли вязаного покрывала. Потом он вытащил из футляра мятое письмо, присланное из-за океана, и перечел его. Вдруг в платяном шкафу кто-то чихнул. Дональд положил письмо и распахнул дверцу. В шкафу сидела его дочь.

— Малышка! — сказал он. — Что ты здесь делаешь?

Восьмилетнюю Тот Томпсон почти не было видно за длинными платьями. Маленькие красные туфельки с квадратными мысками терялись среди выходных туфель на высоких каблуках и заляпанных краской рабочих ботинок. Тот была маленькой, тщедушной девочкой с копной кудряшек морковного цвета. Ее волосы закручивались колечками прямо от кожи черепа, как на клоунском парике. Девочка сидела зажмурившись; тонкие белые ручки дрожали в воздухе, как будто она играла на невидимом пианино.

Дональд улыбнулся и снова взял трубу.

— Дамы и господа, сегодня соло на трубе исполняет Дональд Томпсон, а аккомпанирует ему… — он махнул рукой в сторону платяного шкафа, — единственный и неповторимый… Стиви Уандер![2] — Он приложил трубу к губам и начал с того места, где остановился.

По комнате поплыли рвущие душу звуки классического блюза. Деревья за окном сочувственно махали голыми ветками в такт печальной музыке; на карнизе местного общественного центра расселись ласточки. Дональд посмотрел в зеркало — из-за дверцы шкафа виднелись ручки Тот. Они заплясали в воздухе, исполняя немыслимые пассажи. «Как хорошо! — подумалось ему. — Как будто на всем свете есть только я, птицы и самая славная маленькая пианистка в Бишопс-Крофт».

В комнату с грудой выстиранного белья вошла его жена.

— Опоздаешь, — заметила она. — Комбинезон надевать собираешься? — Жена бросила всю кучу на кровать и принялась раскладывать на две кучки: «его» и «ее».

— У меня еще есть пять минут, — сказал он, полируя раструб трубы подолом рубахи. — Даже успею проводить Тот в школу.

— А вот у меня нет ни одной свободной минутки! — Жена схватила свои чистые трусики и бюстгальтеры; каждая вещица — пена дешевых кружев и атласные ленты. — Кажется, у всех вокруг куча свободного времени. Кроме меня, конечно. — Жена привычным движением открыла шкаф коленом, так как ее руки были заняты бельем.

Тот по-прежнему сидела в груде обуви; ее ручки по-прежнему порхали в воздухе. Но высокие каблуки лаковых вечерних туфель стояли в лужице мочи.

— Дональд, да прекрати ты, ради бога! — закричала Элейн. — У нее опять припадок! Тебе ничего доверить нельзя, даже присмотреть за собственным ребенком!

Она подхватила дочь на руки и бросилась в ванную; ворох трусиков и ночных сорочек полетел на пол. Дональд, опустив трубу, посмотрелся в зеркало и покачал головой своему отражению.

— Я думал, она изображает Стиви, — сказал он. — Слышишь, Элейн? — крикнул он через всю квартиру. — Я думал, она изображает Стиви Уандера!

Ответом ему был шум льющейся воды.

Дональд положил трубу на тахту и взял синий саржевый комбинезон. Влез в штанины, с трудом натянул комбинезон на круглый живот, застегнул пуговицы. Подушечки пальцев цепляли волокна ткани; кожа на пальцах огрубела и посинела от краски, въевшейся в кожу за долгие годы работы в типографии. Краем глаза он уловил какое-то движение. Из открытого шкафа выпрыгнул кролик, домашний любимец Тот, и поскакал по сиреневому ковру. Дональд попытался схватить зверька, но кролик оказался проворнее. Он сбежал, оставив на кружевных жениных трусиках кучку помета.

Дональд открыл кожаный футляр и придвинул его к себе, на мягкую банкетку. Допил остатки виски, погонял по стенкам бокала кубик льда. Неплохо они отыграли. «Блюзовые ноты» — он на трубе, Кен на ударных, Джимми на саксе и Кэрол, вокалистка, — сет получился что надо. Они начали со своих любимых старых композиций и закончили попурри из классического регтайма.

Кен на кухне улаживает с владельцем паба вопрос о гонораре, а Кэрол с Джимми сидят за стойкой и болтают с барменшей. На скамейке, у мишени для игры в дартс, валяется соломенная шляпа Джимми. Надо бы обсудить с Джимми вопрос о шляпе, пока Кен делит деньги. В конце концов, завсегдатаи ходят в «Орел» специально для того, чтобы послушать классический джаз; они вправе ожидать, что музыканты будут в канотье и полосатых блейзерах.

Дональд окинул взглядом Кэрол, сидевшую к нему спиной. На ней было черное облегающее платье; в волосах — длинное ярко-синее перо. Пожалуй, для дневного времени слишком экстравагантно. Кэрол пришла в «Блюзовые ноты» последней, месяц назад. Когда он заикнулся о ее манере одеваться, Кэрол тряхнула густыми светлыми кудряшками.

— Я не такая, как вы все. Я хочу добиться успеха! — объяснила она. — Никогда не знаешь, кто окажется в публике, Донни. На всякий случай надо всегда быть готовой к неожиданным поворотам судьбы!

Он проводил с ней собеседование у себя в столовой; Кэрол заявила, что хочет прославиться до того, как ей стукнет тридцать, и уехать из Англии. Может, ей удастся поехать на гастроли в Вегас с оркестром. Жена Дональда, Элейн, тогда заваривала чай и подслушивала. Потом Элейн заметила: если Кэрол сейчас всего двадцать с чем-то, как она говорит, значит, она прожила нелегкую жизнь. Но Дональд считал: не важно, сколько Кэрол лет на самом деле, голос у нее — закачаешься.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.