Иллюзия любви. Ледяное сердце

Дрёмова Ольга Валерьевна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Иллюзия любви. Ледяное сердце (Дрёмова Ольга)

Иллюзия любви. Ледяное сердце

* * *

— Матерь Божья! Что же я наделала-то! Как же теперь быть-то?.. — Полина Матвеевна судорожно сглотнула, прижала ко рту ладонь и, испуганно моргнув, застыла на месте.

— Что там у тебя стряслось? — Громыхнув железной ручкой ведра, Тамара Климентьевна отставила швабру в угол, бросила тряпку в воду и с удивлением посмотрела на регистратора.

— Ой, что теперь будет… что буде-е-ет… — Не отнимая руки от лица, Голубева безнадёжно вздохнула и в который раз, будто надеясь на чудо, провела пальцем по чернильной строке. — Нет, так оно и есть… Ой! Страсть-то какая!

— Да что там у тебя? На тебе чтой-то лица совсем нет! — Климентьевна вытерла мокрые руки о край фартука и подошла к рабочему столу подруги. — Что ты так убиваешься, записала, что ль, чего не туда? Подумаешь, документ — вахтенный журнал, возьми да исправь — и вся недолга! Нужен он кому больно? — Она подошла к Полине Матвеевне и заглянула в исписанную тетрадь. — Где напутала-то, покажи, может, ещё ничего, не заметит никто?

— Томик! Я такое сотворила… — Полина Матвеевна подняла глаза от журнала, её лицо выражало полное отчаяние. — Всё, пиши пропало. Последний день мы с тобой вместе работаем. Уволят меня завтра. Даже не завтра, а прямо сегодня, — уверенно проговорила она и для убедительности несколько раз утвердительно качнула головой.

— Да за что же?!

Глянув в тетрадный листочек, ровнёхонько расчерченный на вертикальные столбики и заполненный сверху донизу аккуратным почерком, Климентьевна непонимающе вскинула брови: разруби её на куски, озолоти с головы до ног, ей самой так не управиться с этой бумажной писаниной ни за какие коврижки.

— Помнишь, ночью нам позвонили из реанимации и сообщили, что у них там умерла какая-то Тополева?

— Ну… — сосредоточенно протянула Климентьевна, и её брови начали медленно приближаться одна к другой.

— Мне бы, дуре, как другим, оставить это до утра, а я — нет, сознательная, схватилась за телефонную трубку, будь она неладна! — Голубева с досадой взглянула на старенький телефон с треснутым корпусом. — И дёрнул же меня чёрт! — Она механически поправила отошедший край изоленты, намотанной вокруг аппарата в несколько слоёв.

— Когда это было, чтоб за доброе сердце с работы увольняли? Не выдумывай ты Христа ради! — отмахнулась Климентьевна.

— Это ж угораздило меня так маху дать! — Не обращая внимания на слова подруги, будто не слыша их, Полина Матвеевна шумно вздохнула. — Эх, грехи наши тяжкие… Очки нужно было одевать, вот что. Но кто же знал, что их двое? Ты только посмотри! — Она ткнула пальцем в середину листа. — Это ж надо такому приключиться: одна — Тополева, другая — Тополь, и обе, как на грех, в реанимации. А эта, сменщица моя, пишет как курица лапой, не поймёшь, где какая буква!

— Да неужто… — Озарённая внезапной догадкой, Климентьевна затаила дыхание и скосила глаза на подругу.

— А ты говоришь «доброе сердце»… — расстроенно проговорила Голубева и издала языком странный звук, похожий не то на щелчок, не то на причмокивание. — Ты представляешь, какой сегодня будет скандал? Господи, срам-то какой, хоть под землю со стыда провались!

— Так что ж ты сиднем-то сидишь? — ахнула Тамара Климентьевна. — Бери скорее трубку да звони, говори, что ошибка вышла, даст Бог, всё ещё обойдётся!

— Я уже туда три раза звонила — без толку, никого нет. Скорее бы смену сдать, что ли. — Голубева с надеждой взглянула на круглые настенные часы, повешенные прямо напротив входных дверей, и вдруг её лицо побледнело.

За толстыми двойными стёклами больничных окон стоял молодой человек лет двадцати, то и дело вскидывающий руку, явно ожидая открытия. По-видимому, он очень нервничал, потому что беспрерывно курил. Но делал он это исключительно для того, чтобы хоть чем-то занять себя, потому что, не докурив одной сигареты даже до половины, он бросал её в урну и тут же затягивался следующей.

— Вот он, красавчик, с самого утра явился — не запылился!

— Думаешь, он? — Тамара Климентьевна близоруко прищурилась и оглядела парня с ног до головы. — Вряд ли.

— «Вряд ли»… — едко откликнулась Голубева. — Ничего не «вряд ли», сама ведь знаешь, за столько-то лет глаз намётанный. Кто ж в больницу без сумки приходит? У нас тут не курорт.

— И то верно.

— Ладно, чему быть — того не миновать. — Полина Матвеевна поправила выбившуюся из пучка прядь и снова заколола волосы шпилькой. — Знаешь что, перед смертью не надышишься: открывай-ка ты дверь, Томик, да впускай сюда этого страдальца.

Неуверенно поведя плечами, словно сомневаясь, не лучше ли будет выйти на крыльцо и объясниться с молодым человеком с внешней стороны дверей, Тамара Климентьевна провела по волосам рукой, зачем-то оправила на себе фартук и неторопливо пошла к дверям.

Услышав, как щёлкнул тяжёлый засов, молодой человек тут же загасил окурок о край урны и стал подниматься по ступеням, ведущим ко входу. На территории больницы никого не было видно, только у соседнего корпуса, въезжая в узкое пространство между фонарным столбом и какой-то кирпичной постройкой, пыталась припарковаться старенькая иномарка.

— Сынок, ты случаем не Тополь будешь? — Пожилая уборщица встала посреди прохода так, что волей-неволей Семёну пришлось остановиться. — Ты уж извини, что я спрашиваю. — Она доброжелательно улыбнулась и бросила незаметный взгляд через стекло, отделяющее тамбур дверей от основного коридора.

— Тополь… — Молодой человек с удивлением посмотрел на женщину в цветастом фартуке поверх платья с коротким рукавом. — А что вы хотели?

— Понимаешь, какое дело… — замялась та. — Даже не знаю, как тебе сказать… — Она снова покосилась на конторку, за стеклом которой ни жива ни мертва сидела её подруга. — Ты только не бери близко к сердцу, ладно?

— Вы о чём? — Неожиданно сердце Семёна пропустило несколько ударов, и по всему телу начала разливаться противная слабость. Ощущая в кончиках пальцев тихое покалывание, он задержал дыхание и с трудом сглотнул. — Я вас не понимаю.

— Ох, горе горькое… — чувствуя себя как на иголках, Климентьевна набрала побольше воздуха в грудь и ринулась в омут с головой. — В реанимации ночью умерла не твоя мама, а совсем другая женщина.

— Что?! — от смуглого лица Семёна вмиг отхлынула вся кровь, и оно приняло какой-то странный серовато-зеленоватый оттенок.

— Понимаешь, уж больно ихние фамилии схожие, твоей матери и той, что померла. Твоя-то — Тополь, верно? А у покойницы — Тополева, через это и путаница случилась, вот оно что. — Глядя в ошарашенное лицо молодого человека, Климентьевна сердобольно причмокнула губами и махнула рукой куда-то наверх, в сторону лестницы, по всей вероятности туда, где располагалось отделение реанимации.

Семён обвёл взглядом узкое пространство между двумя дверьми, открывающимися в разные стороны, и почувствовал, как его колени начали мелко-мелко трястись. Будто крошась, окружающее пространство расслаивалось, раскалывалось на отдельные кусочки с битыми и острыми, как бритва, краями, и, осыпаясь, резало Семёна по живому.

— Как же так?.. — С усилием шевельнув губами, он скользнул взглядом по тёмно-серому железу дверей, и перед его глазами отчётливо и до боли ясно проступили глубокие безобразные царапины на прямоугольных металлических ручках.

— Ты уж прости, что так вышло. — С беспокойством вглядываясь в пепельно-серое лицо молодого человека, Климентьевна коснулась его локтя, но тот, словно обжегшись, отдёрнул руку и полоснул по женщине взглядом.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.