Каждый десятый

Дунский Юлий Теодорович

Жанр: Киносценарии  Драматургия  Боевики  Детективы    1981 год   Автор: Дунский Юлий Теодорович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ЮЛИЙ ТЕОДОРОВИЧ ДУНСКИЙ и ВАЛЕРИИ СЕМЕНОВИЧ ФРИД работают вместе со школьной скамьи. Оба родились в 1922 году, учились в одной и той же школе, затем одновременно закончили сценарный факультет ВГИКа. Кинематографический дебют Ю. Дунского и В. Фрида состоялся на «Мосфильме» в 1957 году — по их сценарию «Случай на шахте восемью поставлен фильм режиссером В. Басовым. Перу авторов принадлежат сценарии художественных фильмов «Жили-были старик со старухой», «Красная площадь». «Служили два товарища», «Гори, гори, моя звезда», «Старая, старая сказка», «Вдовы», «Экипаж», а также телевизионных фильмов «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» (первые две серии), «Человек меняет кожу» и др.

Фильм по литературному сценарию Ю. Дунского и В. Фрида «Каждый десятый» ставит на киностудии «Ленфильм» режиссер Наум Бирман.

Шли своей небесной дорогой белые пуховые облака, а под ними кружил, кружил коршун. Он словно прислушивался к доносившемуся снизу, с земли, голосу:

— Ведь подумать страшно: не две недели, не два месяца — два года тянется братоубийственная эта война! Два года льется зазря русская кровушка!..

Покачивались верхушки сосен, шелестели, перешептываясь друг с дружкой. А голос — хрипловатый, уверенный — продолжал:

— Но, слава богу, большевистскому разгулу приходит конец… Мы вышибли красных за Тобол, на северо-западном фронте наступает генерал Юденич, на южном генерал Деникин гонит большевиков и в хвост и в гриву… Все, кому дорога Россия, объединились под знаменем Верховного правителя адмирала Колчака! Вот оно, это знамя — зеленое, как леса нашей Сибири, и белое, как сибирские снега!

Бело-зеленое знамя было укреплено над крыльцом крестьянского дома. А на крыльце стоял и держал речь усатый и кривоногий, как полагается коннику, сотник:

— Про нас говорят всякую глупость: будто мы в плен не берем, рубим всех в капусту… Но вот вы стоите тут передо мной, и никто вас не обидел, пальцем не тронул. Так или не так?

Те, к кому он обращался — человек пятьдесят пленных красноармейцев, — стояли, сбившись в кучу, окруженные конной охраной. Никто не ответил сотнику на его вопрос.

Поодаль собрались немногочисленные жители починка — маленькой, на шесть домов, лесной деревеньки, возле которой колчаковцы разбили красный отряд. Жители — один старик да бабы с детишками — боязливо молчали, глядя на рослых веселых казаков и на их разномастно одетых, плохо обутых пленников.

— Командование Сибирской казачьей дивизии простит ваши преступления, ежели вы добровольно перейдете на нашу сторону… Кто согласен, отходи к колодцу.

Толпа пленных зашевелилась, по ней словно рябь прошла. Но к колодцу не двинулся ни один человек. Сотник нахмурился, сошел с крыльца поближе к пленным красноармейцам.

— Казаки среди вас есть? — спросил он, вглядываясь в испуганные и враждебные лица. — По мордам вижу, что есть. Так послушайте меня, братцы. Казачество спокон веку было одной семьей. С Советами казаку не по пути… А если кто из казачков оказался на красной стороне, так это по трусости или по глупости. За глупость не судят, а трусость можно искупить кровью!.. Еще раз говорю вам: каждый казак получит коня и шашку, а каждый пехотинец — винтовку. И все вместе, с богом, на красную сволочь!.. Ну? Кто согласен?

Пленные по-прежнему молчали, глядя в землю. Только один — длинный, худой, со злым прищуром — нахально смотрел прямо в глаза сотнику. Тот подергал себя за рыжий ус, помотал головой:

— Да, ошибся я, ошибся… Тут, похоже, заядлые собрались, по-человечески с вами не договоришься. Ну, не пошло добром, надо топором… В одну шеренгу стр-р-р-ойсь! — приказал он командирским тенором.

И пленники, люди военные, подчинились привычной команде — выстроились в длинную шеренгу. Сотник пошел вдоль нее, отсчитывая про себя: «Первый, второй, третий…» Дойдя до десятого, офицер приказал:

— Три шага вперед!

Пленный попятился назад:

— А що таке? Почему?

— А потому, товарищ хохол, что каждого десятого повесим вон на тех воротах! Остальные пускай маленько подумают… Ну? Кому сказано? Три шага вперед!

Пленный — он, действительно, был украинец, черноглазый и черноусый, — оглянулся на товарищей, растерянно улыбнулся и шагнул вперед. А сотник пошел дальше, начав счет сначала: «Первый, второй, третий… шестой» седьмой… десятый!».

Десятым был совсем молоденький боец с нежным, почти детским личиком. Его била дрожь, но он изо всех сил старался не показать испуга. Помолчав секунду, офицер приказал:

— Выходи.

Молоденький боец хотел шагнуть вперед и не смог: ноги не слушались его, не хотели вести на смерть.

— Давай, давай. — поторопил сотник. — Седых, кольни его в задницу!

Один из конвойных с готовностью наклонил штык карабина. Тогда красноармеец, который стоял рядом с молоденьким и был, на свое счастье, девятым номером, сказал вдруг:

— Разрешите, я за него. Ведь совсем мальчишка.

Сотник с удивлением поглядел на девятого, на его бледное городское лицо, на потертую кожанку:

— Комиссар?

— Да нет. Моторист.

— Ну, иди, моторист, раз тебе легкой смерти захотелось… А ты, волчонок, становись с конце шеренги.

Моторист сделал три шага вперед, а десятый понуро и неохотно пошел вдоль шеренги, в самый конец.

Офицер уже отсчитал следующий десяток. Десятым оказался тот самый боец, худой и длинный, который так нахально мерился с ним глазами. Колчаковец даже улыбнулся этому маленькому подарку судьбы:

— А, вот кто у нас десятый.

Не дожидаясь команды, длинный сделал три четких шага вперед. А сотник пошел дальше.

Четвертый десяток замыкал красноармеец лет пятидесяти — самый старый из всех, кто стоял в строю. На нем был стеганый солдатский ватник (по-тогдашнему, кацавейка), а на голове беличий треух — несмотря па то, что сентябрь в девятнадцатом году выдался теплый.

— Три шага вперед! — привычно скомандовал сотник.

Но боец в кацавейке команду выполнять не стал, а бухнулся на колени:

— Ваше благородие, не надо! Ваше благородие, пожалей старика!

Сотник с неудовольствием глядел на трясущуюся непочтенную бороденку, на плешивый треух.

— Я, поди, не кобель, чтоб меня на воротах вешать! Я православный человек! — продолжал вопить пленный, не вставая с колен. — Отпустите меня, на кой ляд я вам сдался… Отпустите, бога буду за вас молить!

Двое конвойных подошли к нему сзади, тряханули хорошенько и поставили впереди строя. Сотник тем временем считал дальше: «Восьмой, девятый… десятый». На десятом шеренга пленных кончалась, и десятым был тот молоденький боец, которого сотник отослал в конец строя.

Колчаковец поглядел на него даже с некоторым сочувствием:

— Опять ты?.. Такая уж у тебя, значит, доля… Три шага вперед!..

В крестьянском доме сидел за столом казачий офицер, есаул, и ел яичницу из большой сковороды. Вошел сотник, присел к столу и тоже принялся за яичницу. Ели они по-крестьянски, ложками, и каждый со своей стороны сковородки.

— Ни один сукин кот не согласился, — сказал сотник есаулу. — Застращали их, что ли, комиссары. Или в самом деле такие идейные. Я их пугану маленько, повешу каждого десятого.

— Как это повесишь? — Есаул сразу, забыл про яичницу. — Всерьез?

— А то понарошке… Есть инструкция: привлекать на свою сторону. Наши-то к ним полками переходят, чуть только в плен попадутся. Вот и они пускай!

Хотя сотник разговаривал со старшим по чину, в голосе его не чувствовалось никакой почтительности — наоборот, даже вызов. Есаул с грохотом отодвинул табуретку и встал. Пришлось встать и сотнику,

— Нет уж, дудки! — сказал есаул звенящим от злобы голосом. — Я этого живодерства не допущу!

— Тогда иди сам уговаривай!

— Не буду. Не мое это дело.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.