Чудовище с зелеными глазами

Бермонт Евгений Григорьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Чудовище с зелеными глазами (Бермонт Евгений)

Чем, чем, а кадрами ревнивцев наше общество до сих пор ещё, к сожалению, хорошо укомплектовано!

Я сам недавно видел в ресторане, как один молодой жгучий брюнет из кинооператоров, приревновав свою жену, разбил солонку, толкнул в грудь официанта и отказался платить по счёту.

Но ведь то молодой жгучий брюнет, да ещё из кинооператоров!

А статистик-экономист Василий Ефимович Царапкин был крошечного роста, кругленький, как дынька, и имел от роду 52 года.

Если он иногда еще вынимал из жилетного кармана гребешок и лихо царапал им розовую лысину, то это был лишь символический жест, так сказать, дань прошлому, некий атавистический признак.

Учреждения, в которых работал Василий Ефимович, носили всё какие-то странные названия. В их наименованиях жил дух отрицания. Так, сначала он служил в Управлении нежилыми помещениями, а потом — в Тресте нерудных ископаемых.

Всё это очень огорчало Анну Геннадьевну, жену Царапкина.

— Ну, что это опять за место, Васенька? — сокрушалась она, узнав о новой службе мужа.

— А что такое? Место — как место. Трест нерудных ископаемых.

— Именно, что нерудных. А каких, спрашивается? Опять «не»!.. Почему твои учреждения сообщают только о том, чем они не занимаются?

— Абсолютно не понимаю, к чему ты придираешься? — обижался экономист-статистик.

— А что тут непонятного? Вот работает же Павел Алексеевич в Брынзотресте. Почему же его трест не называется — Трест неголландского сыра?

Поскольку мы уже коснулись Анны Геннадьевны, следует указать, что если сам Царапкин мало подходил к роли Отелло, то ещё меньше годилась в Дездемоны его супруга.

Казалось бы, как могла ревность — это чудовище с зелеными глазами — заползти в мирное семейство экономиста-статистика, двадцать пять лет наслаждавшегося супружеским покоем? А она заползла!

Жизнь знает трюки более головоломные, чем вся история с платком, придуманная Яго.

Однажды, в ясное летнее утро, Царапкин не пошёл на работу. Накануне у него брали толстым зондом желудочный сок. Эта операция произвела на Василия Ефимовича такое неизгладимое впечатление, что он уже второй день сидел на диване с выпученными глазами.

Ровно в 12 часов раздался слабый, точно боязливый звонок. Экономист-статистик сполз с дивана и потащился в переднюю.

— А я к вам, Василий Ефимович, — раздался чей-то ласковый баритон, и в дверях вырос молодой франт в пиджаке до колен, в жёлтой шляпе с узкими полями и галстуке бабочкой.

В руках у франта был роскошный букет пунцовых роз.

— Заходите, Валентин Павлович, прошу вас, — сказал удивлённый Царапкин, узнав в посетителе знакомого опереточного артиста Ордынина.

В руках у франта был роскошный букет пунцовых роз.

— А где же Анна Геннадьевна? — осведомился гость, входя и протягивая розы. — Я вот ей цветочков принёс.

Услышав это, Василий Ефимович подавился и выпучил глаза, словно ему снова воткнули в пищевод толстый зонд. А выскочившая на шум голосов Анна Геннадьевна даже побледнела от неожиданности. Последние двадцать лет Царапкин носил ей только веники. И даже когда он недавно поехал на дачу к приятелю, то и оттуда привёз не цветы, а сосновые шишки для самовара.

Гость с хозяином вошли в комнату, а хозяйка побежала на кухню и воткнула букет в бидон из-под молока.

Конечно, шикарные красавицы-розы рассчитывали на более изящную тару. Но Анне Геннадьевне было не до изящества, так как она торопливо высчитывала стоимость букета и полученную сумму быстро переводила на молоко.

Кружка молока для Анны Геннадьевны являлась такой же валютной единицей, как доллар для Соединённых Штатов и фунт стерлингов для Британской империи.

Любую покупку она в состоянии была оценить, только переведя её стоимость на соответствующее количество кружек молока.

Пока хозяйка возилась с цветами, хозяин и гость вели довольно смутный разговор.

— Долго я у вас не был, Василий Ефимович, — говорил Ордынин, тщательно рассматривая свои туфли. — Всё думал: «Дай зайду», — да всё боялся не застать. А сегодня был уверен, что вы дома, и зашёл.

— Как же вы были уверены, что я дома, когда в это время я всегда бываю на службе?

— А предчувствие?!. О, предчувствие у тонких художественных натур — это всё.

— Гм-гм, — мрачно хмыкнул Василий Ефимович. — А цветы вы купили до того, что почувствовали, что я дома, или после?

— Конечно, до... То есть я хотел сказать — после... Нет, до того... А впрочем, это не имеет никакого значения...

Душевный покой экономиста-статистика был нарушен. Злобное чудовище мигало зелёными глазами. Этот ранний непонятный визит! Галстук бабочкой! Чертовски дорогие розы!

Прошло три дня, а на четвёртый Василий Ефимович, вернувшись из Треста нерудных ископаемых, увидел на буфете большой шоколадный торт.

— Что это? — спросил он, холодея.

— Торт...

— Вижу, что торт, а не сардинки! Откуда он?

— Ордынин принёс. Правда, милый молодой человек?

— Значит, он опять был здесь, этот твой...

Василий Ефимович задохнулся и не нашёл подходящего слова.

— Ордынин? Был. В двенадцать часов дня заскочил...

— Заскочил! Он заскочил, а вы к нему выскочили. Хороша коза в пятьдесят лет! Довольно стыдно, сударыня!

Царапкин кинулся было в соседнюю комнату, но вернулся и со злобой крикнул:

— Манон Леско!

Анна Геннадьевна ничего не поняла.

А когда назавтра Василий Ефимович увидел в бидоне вместо пунцовых роз высокие белые лилии, он уже никого ни о чём не спрашивал.

Он рычал, топтал ногами лилии и колотил бидоном по плюшевому дивану, выколачивая вековую пыль.

Затем он очутился у одного своего друга и, дрожа от злобы и негодования, придумывал различные варианты мести, один страшнее другого.

Эти африканские страсти ошарашили хладнокровного соседа. Конечно, улики убийственные! Молодой человек ходит с визитами, когда мужа нет дома, и таскает ценные подарки. С какой стати такой шалопай, как Ордынин, будет тратиться?

Вечером любопытный друг уже сидел в тесной уборной Ордынина и, смотря в упор на лоснящееся от грима лицо франта, допрашивал его:

— Вася, скажи честно: ты влюблён в жену Царапкина?

— Я-я-я! — воскликнул артист с тем неподдельным изумлением, которого режиссёр никогда не мог добиться от него на сцене.

— Могу тебе сообщить, что Василий Ефимович ревнует.

— Меня? Он что, окончательно спятил?! — обомлел Ордынин.

— А розы? А торт? А лилии?

Валентин Павлович схватился за голову.

— Пойми же ты, ведь это чудовищно!

— Да, но что же всё-таки произошло?

— Произошло то, что я влюбился в дочь профессора Кругликова. Зое восемнадцать лет, но, клянусь, она...

— ...Самая прекрасная девушка на земном шаре?

— Да. Но отец у неё отсталый старик, который ходит с толстой палкой и не любит артистов. Мы с Зоей познакомились недавно, но дома я у них никогда не появлялся, и вот когда, наконец, по моим точным расчётам, папаша должен был находиться в клинике, я прихожу, звоню....

Ордынин даже побледнел при этом воспоминании.

Старик весьма подозрительно покосился на розы...

— И тебе открывает профессор с толстой палкой в руках?

— Нет, палка стояла в углу... Хорошо, я сразу вспомнил, что на этой же площадке живут Царапкины. Спросил их. Старик весьма подозрительно покосился на розы и не уходил до тех пор, пока Василий Ефимович не открыл мне дверь...

— Ну, а торт?

При упоминании о торте несчастный влюблённый опять схватился за голову и в волнении даже сдернул парик:

— Это был ужасный просчёт. Именно в двенадцать часов дня профессор собирался оперировать моего приятеля, и я даже просил его подольше не поддаваться наркозу. Но только я стал подниматься по лестнице, как услышал позади себя стук палки. Отец! И он нарочно долго возился с ключами у своих дверей, пока я не дозвонился к Царапкиным...

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.