Три богатыря

Шенбрунн Светлана

Жанр: Современная проза  Проза    2012 год   Автор: Шенбрунн Светлана   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Этот рассказ я уже пыталась когда-то записать, но поди ж найди его теперь в недрах переполненных и большей частью давно неработающих компьютеров. Легче начать с начала.

Доктора Пумпянского мне присоветовала Алла Леви (тогда еще Русинек). Что-то в правой стороне моего живота потребовало вдруг срочного вмешательства специалиста, а я в ту пору еще плохо ориентировалась в системе медицинского обслуживания в Израиле.

Выяснилось, что доктор хоть и значится в штате больничной кассы, но врачебную практику ведет не в поликлинике, а на дому, в той самой квартире, где проживает.

Квартира располагалась на первом этаже (правильнее сказать в бельэтаже) добротного дома в престижной части города, на улице Аза — неподалеку от скверика, в котором установлен памятник расстрелянным идишским поэтам и другим деятелям Антифашистского комитета. Дверь мне открыла женщина лет шестидесяти в темном атласном халате, со строгим, пожалуй, даже хмурым выражением лица. Буркнула: «Лехамтин (подождать)», — и скрылась в длинном узком коридоре, из глубин которого лились дивные запахи пряного жаркого.

Я присела на светлый полированный диван с овальными подлокотниками и принялась рассматривать стеллажи, занимавшие все пространство противоположной стены. Потолки были высокие, а стеллажи на удивление простецкие: прочные грубые доски, тесно уставленные роскошными художественными альбомами на разных языках. В Москве я ни у кого не встречала такого богатства — может быть, потому что знакомство водила с немногими художниками, в основном молодыми и непризнанными, не имевшими ни собственных студий, ни средств.

Широкое окно прикрывала кованая решетка, несомненно, выполненная по рисунку заказчика. Надо полагать, этой женщины в атласном халате. На потолке, на резной деревянной платформе были укреплены обычные меленькие электрические лампочки, но композиция показалась мне очаровательной. Как-то даже не верилось, что из таких дешевеньких материалов можно создать такой шедевр.

Предыдущая пациентка вышла, и доктор пригласил меня в кабинет. По моему акценту он сразу догадался, откуда я, и перешел на русский язык. Тут же, осматривая меня, успел сообщить, что родился, вырос и получил медицинское образование в Варшаве, но в тридцать девятом бежал от немцев на восток и вскоре угодил в советский лагерь.

— Поначалу привезли в Инту, потом довелось побывать и в других местах, — доложил он без особого выражения в голосе.

— Русский язык у вас превосходный, — похвалила я.

— Нет худа без добра, — согласился он.

Получив рецепт, я удалилась.

Во второй мой визит доктор Пумпянский встретил меня уже как старого знакомого и не преминул поделиться некоторыми воспоминаниями о лагере.

— Снаружи, знаете, минус сорок, иногда и пятьдесят, полярная ночь. Работа: рытье шахт и добыча угля. Пытались сделать из нас шахтеров. Земля — кремень, вечная мерзлота. Орудия труда — кайло, лопата и тачка. Десяти, а порой и двенадцатичасовой рабочий день, какие-то фантастические, абсолютно недостижимые нормы выработки.

Я уже читала и Солженицына, и Шаламова, так что доктор Пумпянский не открыл мне ничего нового.

— Разумеется, никто из нас, западников, не спешил соответствовать этим требованиям. В чемоданах у нас имелись хорошие довоенные вещи, было что менять на еду, в лагерной баланде мы были не слишком заинтересованы. Ни индивидуальных обвинений, ни сроков у нас не значилось, в лагерь нас доставили гуртом как подозрительный элемент, и начальство находилось в некоторой растерянности — не знало, как с нами обращаться. Боялись допустить ошибку, предпочитали ждать до получения соответствующих распоряжений. Затем — видимо, по указанию свыше — приняли меры, раскидали нас по разным лагпунктам. Тут уж, я вам скажу, с итальянскими забастовками было покончено…

При следующей нашей встрече он поинтересовался моими занятиями.

— Перевожу с иврита на русский, — призналась я.

— Техническую литературу или художественную?

— Художественную.

— Так-так… Это хорошо, что художественную, — одобрил он. — Это сродни писательству. Я вам, если не возражаете, назначу на девятое в последнюю очередь. Все разойдутся, а мы посидим спокойно, побеседуем.

Я не возражала.

Беседа вышла однобокая: говорил он, я только слушала.

— Россия, я вам скажу… — помедлил, порылся на полке с историями болезней, что-то переставил, бросил на меня несколько неуверенный взгляд, как будто сомневался, стоит ли продолжать, отправил на место лежавшие на столе папки, сел. — Россия — это шрам на всю жизнь. Это не отпускает. Знаете, говорят, врач — и в лагере врач, но, видимо, врачей среди поляков оказалось больше, чем им требовалось. Так что меня, молодого и здорового, направили на общие работы. Марголина читали?

Я кивнула. «Путешествие в страну зека» было едва ли не первой книгой, которую я прочла в Израиле.

— Мы с ним немного пересекались. Все поляки, польские евреи в особенности, старались держаться друг друга, однако не мы решали, где нам сидеть и где умирать. Мне, надо сказать, повезло — до того как успел превратиться в доходягу, этапировали из европейской части в Сибирь — Антибесское отделение Сиблагеря.

Он заметил мою усмешку.

— Хорошее название, верно — Антибесское? Да, бесов там хватало. Между прочим, это Антибесское считалось наилучшим из лагерей — «передовой совхоз». Две тысячи заключенных. И поставили меня врачом. Великая удача! После общего барака — собственная четырехметровая клетушка при больничке. Нормальная железная койка! Над койкой полочка с книгами — по специальности и не только. Имелся даже любовный роман на французском языке, я его несколько раз перечел — раскрывал и окунался в счастливые европейские грезы. По-русски тоже были хорошие книги: сочинения Бестужева-Марлинского, томик Лескова, «Семейная хроника» Аксакова, «Записки Сатаны» Леонида Андреева. Скучно ему, видите ли, Сатане, стало в аду, вот он и решил вочеловечиться и отправиться на землю. Подходящее место выбрал — сибирские лагеря.

— Врач не обязан подчиняться лагерному расписанию. По-прежнему раб, но раб привилегированный. Никто не лупит тебя по морде, начальство с тобой вежливо, жены ихние на прием ходят, доверяют тебе свои женские тайны и, соответственно, выражают благодарность — то кусочек сала доктору перепадает, то пара яичек. Почти что сытость.

Я слушала, но не могла отделаться от мысли о сердитой, чем-то раздосадованной женщине, которая в эту минуту находится где-то в глубине квартиры и наверняка возмущается моим затянувшимся присутствием.

— Вообще-то, знаете ли, смешно, — продолжал доктор, — политические все как один уверены, что угодили в лагерь по ошибке. Пишут куда-то, пытаются доказать свою невиновность, клянутся в преданности партии и правительству. У нас, западников, таких заблуждений не существовало и быть не могло. Мы очень быстро поняли, что лагерь — это не кара за какую-то воображаемую вину, главная цель — вселить страх. Добиться беспрекословного подчинения. Превратить людей в стадо трепещущих от ужаса рабов. А использование труда этой армии полутрупов — это уж так, побочный продукт. Приварок. Выжать из человека, прежде чем он сдохнет, последние соки — чтоб не зря свою пайку жрал. Давно известно, что свободный работник гораздо продуктивнее раба, но этим бандитам, засевшим в Кремле, — в глазах его вспыхнула мощная злоба, давно и крепко настоянная на собственном жгучем опыте, — свободные люди им ни к чему. Свободный человек опасен, поскольку вряд ли пожелает терпеть над собой свору кровопийц и тиранов.

— Хотя, если честно признаться, — прибавил он, подавив праведный гнев глубоким вздохом, — то первое время и я верил, что все происходящее — какое-то немыслимое недоразумение. В чем-чем, а в мощи Красной армии и скорой победе над Гитлером мы не сомневались. И я — романтический юноша — представлял, как вернусь в Варшаву, в свой дом, увижу маму, упаду перед ней на колени, спрячу лицо в ее переднике и зарыдаю. Не стану, конечно, рассказывать ни про какие ужасы, просто обниму ее ноги и найду облегчение в слезах. Да… В Варшаву я действительно вернулся, но вы понимаете, что я там нашел.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.